Чтение онлайн

Незнакомец отступил на шаг. — Как же мне убедить тебя в своих добрых намерениях? Постой! Знаю. — Подняв руку себе на грудь, он закрыл глаза. Левкион почувствовал тяжесть в правой руке, посмотрел вниз и увидел, что держит теперь сверкающий короткий меч. — Вот, — сказал человек. — Так будет полегче?

— Кто ты?

— Меня зовут Аристотель. И подумай вот о чем: если бы я желал тебе вреда, я ведь могу создать меч из пустоты — уже не в твоей руке — а в твоем сердце. Так? А с другой стороны, в последний раз, когда сюда приходил кто-то с недобрыми намерениями, Целительнице не нужна была посторонняя помощь, верно, Левкион? Когда ты со своими дружками хотел изнасиловать ее и затем убить? Помнишь?

Левкион бросил меч и попятился назад. — Я… я пытался искупить вину за тот день.

— И у тебя получилось, — сказал человек, входя в ворота. — А теперь доложи ей, что прибыл добрый друг. А, нет, вижу, этого не понадобиться.

Левкион обернулся и увидел, что Дерая стоит на тропинке. На ней было новое платье из светло-зеленой ткани. Ее волосы сверкали золотом и серебром в лучах солнца, и Левкиону в этот момент она показалась неописуемо прекресной.

— Что тебе здесь надо? — спросила она незнакомца.

— Я бы хотел поговорить о времени жребия, моя дорогая.

— Ты не от Истока, — сказала она с холодом в голосе.

— Но и не от Хаоса. Я сам по себе.

— Это невозможно, — ответила она ему.

— Все на свете возможно, но будем говорить, что я обретаюсь на границе двух сил, не служа ни одной из них. Но у нас есть общая цель, Дерая. Я не хотел бы, чтоб Кадмилос примерил мантию из плоти.

— Зачем пришел ко мне?

Аристотель усмехнулся. — Довольно игр, Целительница! Старый друг попросил меня навестить тебя, помочь там, где сумею. Ее зовут… звали? … Кассандра. Так мы можем пройти внутрь? Мне жарко и в горле пересохло, да и путь я проделал неблизкий.

Какое-то время Дерая молчала. Закрыв глаза, она освободила свой дух, стремительно проникая в душу незнакомца. Но как быстра она ни была, человек оказался быстрей, закрыв обширные зоны памяти, заперев их от нее, позволив ей обозревать лишь яркие фрагменты его жизни. Она оставила его и обернулась к Левкиону.

— Аристотель станет нашим гостем на некоторое время, мой друг. Буду благодарна, если ты примешь его с радушием.

Левкион поклонился. — Как пожелаешь, госпожа. Я подготовлю для него комнату.

Когда Левкион ушел, Дерая подошла и остановилась у меча, который создалл Аристотель. — Маленький, но мудрый пример могущества, — проговорил он.

— Не маленький, — ответила она, — и давай посмотрим, зачем он был нужен. — Присев на колени, она провела рукой по лезвию, которое замерцало и поменялось, став длинной черной змеей, с зонтиком у головы. — Если бы он попытался пронзить тебя этим клинком, змея бросилась бы назад и убила его.

— Но он этого не сделал, — насмешливо сказал Аристотель.

— Понимаю, прекрасно понимаю это. Если бы он погиб, я бы отправила твою кричащую душу прямиком во тьму Аида.

— Цель была хорошо выверенна, — заверил он ее.

— Да, вижу.

— Я построю для него империю, — произнес Филипп, когда они лежали на широкой кровати, и рука его нежно покоилась на увеличившимся животе Олимпиады. — У него будет всё, что нужно.

— Ты был великолепен в ту первую ночь, — сказала она.

— Что мучительней всего, я ничего не помню из той ночи. Но помню утро после нее. Ты была огнем моей крови в течение двух лет — начиная с того первого сна. Одним богам известно, как я тосковал по тебе эти долгие семь месяцев. Зачем тебе надо было так долго находиться в Эпире?

— У меня были трудности в моем положении. Отправиться в путь тогда значило бы потерять сына.

— Тогда ты мудро поступила, что подождала. Все, что я построил — это для тебя, и для него.

— Он станет твоим наследником? — шепотом задала она вопрос.

— Единственным наследником, обещаю тебе.

— А что, если у тебя будут сыновья от будущих жен?

— Они не займут его место.

— Тогда я спокойна, Филипп. Правда, спокойна. Ты выступишь на олинфийцев?

Филипп усмехнулся и сел. — Парменион сказал мне, что ты учишься стратегии. Я ему не поверил. Зачем ты нагружаешь себя такими вещами?

Ее зеленые глаза потяжелели. — Мой отец был Царем из рода Царей. Думаешь, я должна была учиться ткать или растить цветы? Нет, Филипп, для Олимпиады это не жищнь. Так расскажи мне об олинфийцах.

— Нет, — ответил Филипп, вставая с кровати.

— Почему? Думаешь, я глупая? Я хочу помочь тебе. Хочу быть посвящена в твои планы.

— Ты и есть в моих планах, — сказал он, приблизившись к ней. — Ты — мать моего сына. Разве не можешь довольствоваться этим? У меня есть много советников, но лишь с единицами я делюсь своими сокровенными мыслями. Можешь это понять? Никто не сможет выдать мои планы, ибо никто не знает всю их суть и глубину замысла.

— Думаешь, я предам тебя? — вскинулась она.

— Я не встречал еще жензины, которая знала бы, когда следует придержать язык! — прорычал он. — И ты — не исключение. — Филипп накинул плащ на плечи и вышел из покоев.

Близилась полночь, и коридор был пуст, лишь два из семи фоарей тускло светили в нем. Уарь прошел до конца коридора, распахнул двери. Два гвардейца за дверями встали смирно. Не обращая на них внимания, Филипп вышел в залитый лунным светом сад. Гвардейцы переглянулись, затем последовали за ним.

— Оставьте меня! — прогремел он.