Чтение онлайн

— А Игнат Петров? — спросил Миша. — А остальные мастера?

— Никого не осталось, — ответил Матвей. — Ведь и Игнат Петров, и Андрей Никитин, и другие, хоть они и были оптики, механики и мозаичисты, а всё оставались крепостными, и теперь, когда нет уже их просвещённого благодетеля, когда оптическая мастерская закрыта и делать им в доме нечего, их отправили обратно в Усть-Рудицу, в деревню, где они теперь сохой землю пашут. Ведь ты, Мишенька, не знал — Игнат Петров очень был к рисованию способен. Кто знает, быть может он стал бы знаменитым живописцем. А теперь и талант погиб и жизнь пропала. Ах! — воскликнул он, гневно сжав кулаки. — Угораздило его родиться крепостным! Был бы он, как я, вольный человек, мы бы с ним вместе продолжали дело, которому Михайло Васильевич нас обучил.

Миша дальше не пошёл, а повернул обратно, и Матвей провожал его часть дороги.

Время шло. Миша учился. И хотя курс в гимназии был рассчитан на десять лет, его, четырнадцатилетнего, уже через пять лет допустили к занятиям в университете в числе лучших шести учеников. В то же время они должны были ещё посещать некоторые уроки в гимназии. Каждый из шести был назначен для занятий по избранному им предмету к кому-нибудь из академиков. Миша заявил, что чувствует в себе особенную склонность к физике. Косма Флоринский собирался усовершенствоваться в химии.

Они не были ещё студентами, но уже вышли из общества гимназистов. Чтобы гимназисты не беспокоили их в серьёзных занятиях, им был отведён особый флигелёк во дворе, где у каждого была отдельная комната. Им выдали шпаги, как полагалось студентам.

— Миша, пляши! — закричал Косма, врываясь в комнату, и кинулся тормошить друга.

— Оставь, Косма! Какой ты необузданный! Формулу вычисляю, а ты перебил...

— Не убежит твоя формула! — И Косма принялся плясать по тесной комнате, задевая мебель. — Пляши, а то ничего не скажу! Миша, наша книжка вышла! Латинские комедии, которые мы переводили.

— Покажи!

— Вот! — Косма торжественно положил книгу на стол.

Миша с трепетом коснулся серой обложки и, открыв её, долго смотрел на титульный лист, на котором были напечатаны имена Космы, Саши, Феди и его.

— Очень странное чувство, — сказал он и взял книгу в руки, будто взвешивая её. — Такая лёгкая, а ведь это первый кирпич, который мы сами слепили.

— Что? — переспросил Косма. — Какой кирпич? Ты, Мишенька, на радостях заговариваться стал? А, понимаю! — вдруг воскликнул он. — Ты хочешь поэтически сказать, что это первый кирпич в храме нашей славы?

— Ничего ты не понял! Какие-то храмы славы... Чепуха!

— Нет, это очень приятно. Идёшь по улице, и все пальцами показывают: «Смотрите, это знаменитый Косма Флоринский. Такой ещё молоденький, а сколько мыслей на его челе!»

— Ничего ты не понимаешь! — повторил Миша. — За слоном ещё больше народа бегает и тоже пальцами тычут. Разве ты для этого работал?

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь? — обиженно сказал Косма, — Ты объясни.

— Ах, Косма, дружок, ну как ты не понимаешь? Я как увидел книжку, сразу подумал: вот была бы радость Михайлу Васильевичу увидеть наш первый успех! А потом я подумал: нужны ли народу латинские комедии, когда он ещё неграмотный? Косма, нам так легко с тобой было учиться — всё нам было готовенькое, а сколько людей, несравненно даровитей нас, погибают в темноте! Когда я у Михайла Васильевича в доме жил, там был мастер Игнат Петров... Такой жадный был к ученью. Где он теперь и жив ли? И сколько таких, талантливых, молодых, перед которыми все пути закрыты по их крепостному состоянию!

— Не в нашей власти освободить рабов, — хмуро сказал Косма.

— Но мы можем способствовать тому! — воскликнул Миша. — В просвещённой стране нет места рабству, и в нашей власти просветить страну. Михайло Васильевич обучил десятки и сотни людей. А мы, его ученики, обязаны его дело продлить — мы обучим тысячи. Михайло Васильевич этому жизнь отдал. Ах, Косма, подумай, как прекрасно это будет, когда взойдут посеянные им семена! Земные недра отдадут России свои богатства. Химия и физика откроют свои тайны и улучшат людское благосостояние. И уже не памятник царю, а строения, потребные народу, украсятся картинами и мозаиками. И русский стих, великолепней которого нет на свете, зазвучит в устах крестьянских мальчиков. О, Косма, какое поприще пред нами! Отдадим нашу жизнь, наши знания любимой родине, как сделал это Михайло Васильевич, как после нас сделают многие миллионы! Великое счастье всего, себя отдать родине, чтобы её слава росла безмерно! Он знал это счастье, он писал о нём.

Миша вскочил и, протянув вперёд руку, крикнул:

— Слушай!

В 1776 году двадцатилетний Михайло Головин был избран в академию по кафедре физики и — случай небывалый до тех пор — произнёс свою вступительную речь не по-латыни, не по-немецки, а на русском языке.

Михайло Евсеевич Головин занимался, кроме физики, математикой, астрономией и кораблестроительным делом. Он написал для народных школ учебники по геометрии, механике и гражданской архитектуре.

Он умер профессором математики и академиком, сдержав данную Ломоносову клятву: отдать всю свою жизнь во славу родины.