Мальчик с короной
Шрифт:
— Дежурит, куда он денется…
— У нас с утра «танец» был и «мастерство»… а сейчас на обед отпустили… Вот я и забежала к вам…
Услышав голосок Ирочки, из кабинетика выглядывает Нина Ивановна. Увидев девушку, расплывается в улыбке.
— Ирочка пришла! Девонька моя… Как хорошо! У меня ватрушечки есть, вкусненькие такие, с изюмом, сладкие-пресладкие… Давайте, Ирочка, чай пить…
— Спасибо, Нина Ивановна… У меня коржик есть и конфеты «Мишка на севере»…
— Ой, Ирочка! Какие на вас туфельки… Как же вы на таких каблучках ходите? Я бы, наверное, и минуты не простояла на таком каблучке…
— Французские! Давка за ними была — ужас! Мама случайно купила… Вы знаете, они такие удобные — каблука совсем не чувствуешь…
— Что значит не наша колодка! Колодка, Ирочка, это самое главное! У нас бывает отвратительная колодка! Просто не колодка, а наковальня какая-то… А вот у немцев колодка — прелесть…
Водолаз Юра демонстративно крякает и с хрустом разворачивает газету. Нина Ивановна с упреком смотрит на него.
— Ах, Юрочка, ничего-то вы не понимаете в настоящих женщинах…
Уходит с Ирочкой в кабинет.
Из люка вылезает матрос Миша с ведром.
— Со дна наскреб… По-моему, боцман, пора того… капуста-то с душком, а? Может, ну его, этот борщ — я лучше в «Поплавок» сбегаю?
Юра чешет затылок.
— Сбегать, конечно, можно, но у меня трешка до получки и у тебя небось негусто… Так что давай капусту Кончинскому — он чего-нибудь да сварганит, соус придумает, чтоб дух отшибить… Поди отдай…
Мишка скрывается за шкафом Кончинского. Из-за шкафа голос:
— Однажды в Макао принесли туземцы фрукт — с виду ананас, но больше. Старпом его разрубил топором, а оттуда, изнутри, дух тяжелый такой, будто падаль… Все его есть наотрез отказались, а я решил попробовать… Нос зажал прищепкой для белья и попробовал… Так веришь — за уши потом оттащить не могли! Сливки в шоколаде и морошкой отдает, но слабо… Да, было время золотое… Ты, Мишка, больше томату клади, перцу и макарон. Борщ будет — пальчики оближешь… Эх, да под такой борщец да граммульку!
Из кабинетика выходят Нина Ивановна с Ирочкой.
— А почему вы еще занимаетесь, Ирочка? Ведь сессия уже кончилась, моя Анечка уже месяц как в стройотряде — они решили всем курсом построить свинарник.
— А у нас, Нина Ивановна, теперь свой студенческий театр на колесах! Мы через неделю на Дальний Восток едем! Представляете, как интересно — перед настоящим зрителем! Перед строителями магистрали! Между прочим, везем водевиль — «Принц с хохлом, бельмом и горбом»! Я буду играть принцессу Абрикатину!
Мишка стремительно выбегает из-за шкафа, хватает Ирочку и оттаскивает ее в сторону.
— Ты что, правда на гастроли едешь? Почему мне раньше не сказала… Скрывала, да?!
— Конечно, еду, а почему я тебе должна говорить? Я сама вчера только узнала — ведь ехать должна была Тамарка Бессонова с четвертого курса… Хотя, ты бы посмотрел на нее — как она двигается! Как марионетка: все у нее дергается, дрожит с испугу… Закрепощенная она очень, но красивая страшно!
— Ну ее к черту, твою Тамарку! Едешь, уезжаешь — и мне ни слова!
— Ладно, Мишенька, не дуйся… Я ведь ненадолго… Со мной сам Борис Семенович репетировал… Говорит, неплохо образ вырисовывается — надо работать и работать… Хочешь, песенку спою Абрикатины! Слушай и смотри…
Ах как бабочка мила, Как игрива и красива! Я бы дорого дала — Если б бабочкой была!Миша смотрит на танцующую и поющую Ирочку и нарочно беспечно, как о пустяке, говорит:
— А я из военкомата повестку получил. Месячишка через два в армию… На флот! Я попросился в погранвойска — там настоящая мужская служба! Ночные дозоры, нарушители, круглый год в море…
Улыбка стирается с лица Ирочки.
— Ты что, с ума сошел?! Ведь у тебя документы в Литинституте!!! Ты конкурс творческий прошел, допущен… Поэму написал… Зачем армия — что ты, Мишенька…
— А что? Должен кто-то в армию идти… Что я, за чужими спинами стишки буду писать… Да? Юра вон в мои годы уже с войны вернулся… Всю Европу обошел! А я о чем пишу? «Зима как чистый лист…», «Прохожих целует в губы красно-холодный лист» и т. д. Чепуха все это… Лирика глухая!
— Не смей так говорить! У тебя талант — тебя в «Гудке» опубликовали, а ты в казармы!
— Зачем ты так… Вот Лермонтов, Денис Давыдов, Твардовский… писали в армии…
Ирочка со злостью трясет Мишку.
— Тоже мне Денис Давыдов нашелся! А обо мне ты подумал?! Как я-то три года тебя буду ждать?! Думаешь, легко? Вы там на крейсере плавать будете — а мне уже девятнадцать! Я уже не могу без тебя! Не мужчина ты, вот что я начинаю понимать, не мужчина! Катись в свою армию! А с меня довольно…
Ирочка, всхлипывая, убегает. Мишка порывается бежать за ней, но к нему сзади подходит Кончинский и с силой хлопает по плечу.
— Погоди… Дай ей остыть чуток… Но вообще твои дела швах, парень… Люди искусства ждать не любят и не будут… Им все сразу подавай, натура их такая — я-то знаю… Была у меня, между прочим, во Владике одна знакомая балерина из ДК портовиков! Так умела ждать, но недолго — месяца три, потом уставала… Я тебе как мужик мужику говорю: плюнь и разотри…
Мишка хватает Кончинского за ворот.
— Я вам не мужик, поняли?! Не мужик! И не смейте лезть в мою личную жизнь! Ясно?!
Водолаз Юра медленно подходит к ним, кладет на плечи огромные ручищи.
— Стоп, машина! Отбой! Экипаж на камбуз! Обед.
На мосту зажглись редкие гирлянды лампочек. Отблески света падают на черную воду, высвечивая желто-зеленую глубину. Трехпалубные пассажирские корабли огнецветными островками неудержимо проплывают мимо станции, исчезая в черных вратах моста. Из глубины парка доносятся взрывы хохота, бешеная танцевальная музыка, призрачной летающей тарелкой висит над душным темно-зеленым месивом деревьев диск «колеса обозрения».