Чтение онлайн

— Какова судьба вещей в будущем?

— Как обычно, передам в музей, в Белгород-Днестровский, — отвечает Андрей Леонович. Улыбнувшись, добавляет: — В свое время мне за малиновый альбом предлагали десять тысяч рублей.

Потом мы смотрим старинные теневые картинки листки бумаги «художественно» вырезанные. Зимнее солнце слегка освещало комнату, но этого хватало, чтобы, подставив под луч солнца листок, получить на стене изображение теневое.

Попов демонстрировал нам листок за листком. Одну из таких теневых картинок он недавно передал музею Герцена в Москве, заведующей музеем Ирине Александровне Желваковой.

Теневые изображения появлялись на стене рядом с акварелями из малинового альбома. Сюжет картинок был светский и библейский: «слайды» прошлого века. Тут я замечаю чугунный с фарфоровыми медальонами, как бы восьмигранный крест, не крест, в общем, восьмигранник. Андрей Леонович уловил мой взгляд.

— Эта вещь имеет отношение к Жуковскому. Он привез ее из Италии. Вы помните, что Василий Андреевич был в Италии?

— И встречался там с Гоголем, которого называл Гоголек, и с Зинаидой Волконской.

— С Гоголем они были в Ватикане. И возможно, что эта вещь из Ватикана. К нам она попала уже от наследников Авдотьи Петровны Елагиной, которая, как вы, очевидно, тоже знаете, была другом и родственницей Жуковского.

— А про комод забыл? — напомнила Галина Петровна.

— Да, вот еще история получилась… У нас был комод. Принадлежал Жуковскому. Долгое время его сохраняла внучка Авдотьи Петровны Елагиной Мария Васильевна. И вот когда мы сюда переезжали…

— В семьдесят пятом году, — уточнила Галина Петровна. — В сентябре. Знаете ли — переезд, нужны были деньги.

— Да, в сентябре семьдесят пятого года. Да я еще только что перенес инфаркт. Был какой-то несобранный, несосредоточенный, что ли. Рассеянный. Мы наши старые вещи отвезли в комиссионный магазин на Фрунзенской набережной. И комод в том числе. Я сдал. Буквально на следующий день хватился, что же наделал. Но было уже поздно: комод купили. Где-то он теперь безвестный в безвестности. Винюсь перед памятью Василия Андреевича. Виноват.

Я расстаюсь с гостеприимными хозяевами. И еще раз говорю им, что Наталью Сергеевну Шепелеву посещу на ближайшей неделе и все ей передам.

— Но вы, конечно, предварительно все сами детально изучите, — сказал мне Андрей Леонович.

Я поблагодарил. Тщательно уложил ксерокопии в сумку и заспешил домой. По пути не выдержал, из автомата позвонил Вике — сказал, ЧТО у меня в сумке. Потом позвонил молодой писательнице Тубельской, тоже Вике. Тубельская превосходно владеет французским: в альбоме был и французский текст. Разобрать его будет непросто: рукописный, да еще с ксерокопии, и надо сказать — ксерокопии не очень высокого качества.

Вика Тубельская охотно отозвалась на просьбу, предложила увидеться незамедлительно. Вновь позвонил моей Вике, и мы договорились встретиться у Большого Вознесения, чтобы тут же пойти к Тубельской. Попросил, чтобы Вика захватила лупу. Наша переводчица жила на улице Горького, у самой Пушкинской площади. Ходить к ней от нас — сплошное удовольствие, потому что идешь от Никитских ворот по Тверскому бульвару мимо дома Герцена, Базилевских, черешчатого дуба и к площади Пушкина. Удовольствие, да еще при этом у тебя альбом из той же эпохи. И если темно-зеленый альбом Натальи Николаевны широко известен (в нем тоже не все страницы сохранились, как и в этом малиновом), то этот, малиновый, — кому он сейчас известен?..

Сидим втроем за рабочим столом Вики Тубельской. Я сижу посредине, поэтому задумываю желание, чтобы сбылось: сижу-то между двумя Виками! Желание? Поскорее прочесть тексты.

Читаем первую запись на русском. Она шутливая и предельно четкая:

Следующая запись. Тут сложнее. Но мы ее тоже разбираем всю. Тоже стихи. Без подписи. Окончания стихотворения нет. Лист потерян.

Приступаем к французским текстам. Они на трех страницах. Подпись — не разобрать: попала на копии в самый край листа.

— Я вначале перепишу по-французски сама, что разберу, — говорит Вика Тубельская. Берет лупу, начинает разбирать.

Выписывает отдельные слова. Иногда удается сразу целиком записать фразу, стихотворную строку. Потом возвращается и дописывает пропущенные слова.

Мы с моей Викой молчим. Так или иначе, но прочитывается сейчас то, что было написано более ста лет назад: некоторые рисунки были датированы — 1851 год, 1852-й.

— …ее сердце кровоточит… дрожащая и бледная от лихорадки и гнева… Она осмеливается признаться себе, что ее не любят, и заставляет умолкнуть напрасные сожаления.

Иногда Вика Тубельская останавливается, просит нас тоже взглянуть на ту или иную букву, чтобы вместе разобраться. Заимствуем букву из уже прочитанного слова. Так, известным путем подстановки и сравнения, разобраны еще несколько слов.

Стихотворение называлось «Le sourire» — «Улыбка».

Потом Вика взялась за третий стихотворный листок.

Из окон квартиры Тубельской виден Елисеевский магазин. Когда-то этот дом принадлежал Зинаиде Волконской (подробно историю дома знает Ирина Желвакова), и здесь бывал Пушкин на литературных вечерах. А теперь, чуть дальше, он сам стоит, распахнув бронзу плаща, левая нога чуть сдвинута с пьедестала, одна рука заложена за спину, в ней — шляпа. А мы слушали стихи, написанные в старинный альбом.

Мы у Натальи Сергеевны Шепелевой.

Большой, мягкий, проживший долгую жизнь диван, покрытый зеленым. Подушка, на которой бисером вышита бабочка. Над диваном — большой портрет мужчины с открытым, волевым лицом, портреты Натальи Николаевны и Пушкина. Висит фотография — увеличенный фрагмент пьеты Микеланджело — дева Мария. На столике, рядом с диваном, почти догоревшая свеча в маленьком подсвечнике. Два номера журнала «Новый мир». Книги: Диккенс «Лавка древностей», «Путешествие на Кон-Тики», второй том Пушкина из собрания сочинений в красном переплете. Напротив, по сторонам окна, — два больших кресла. Между ними — небольшой круглый стол. На нем старинные часы в малахитовом корпусе. Циферблат из бумаги. На циферблате нарисованы не только цифры, но и стрелки. «Показывают» двадцать минут первого. Слева от дивана стена, вся сплошь в фотографиях, — Наталья Николаевна, Мария Гартунг, Александр Александрович в генеральском мундире, при орденах. Александрина, как ее нарисовал Райт. Пушкин. Срез дерева, и на нем профиль Пушкина и автограф. Отец Натальи Сергеевны — генерал Мезенцев. Стоит кресло поменьше и совсем старенькое. Как мы только вошли, Наталья Сергеевна сразу предупредила: