Мальчий бунт
Шрифт:
К магазину в это время прибежал Шпрынка, а за ним Анисимыч…
— Кого зашибли? — спросил на-бегу Анисимыч — где он…
— Чего зашибли. На-смерть положили.
Анисимыч склонился над телом Вани и повернул его лицом к небу.
— Да он никак еще жив. Шпрынка, гляди у сторожа рогожа. Давай сюда… Подымай, ребята. Клади… Надо его в больницу…
Ваню положили на рогожу. Он застонал. Четверо зуевских подняли рогожу за углы. Мальчишки положили избитому на грудь гармонию. Несли и тихо говорили меж собой:
— Эх, Ваня! — а я еще ему в питейном доме говорил, когда его купец поил: ну, Ваня у тебя сегодня день фартовый.
— Околемается.
— Того и жди. Печенки все отшибли.
— Ну, мало ль его в драках били…
— Драка — дело полюбовное… А тут по злобе били — ведь вот как человек устроен, тот-то, бородатый, должно, пайщик — что колом ударил. Я его давно видал. Харчевую громили: он стоит, опершись на кол, смотрит; директоров беспокоили — стоит, на кол руки уставив, — смотрит…
— Видно, и ему хотелось — да трусил. Есть такие смотроки.
— Да. И тут всё стоял, смотрел. А как тут до дела дошло — он Ваню колом по хребту — хрясть…
Анисимыч со Шпрынкой провожали тело Вани-Оборвани до приемного покоя. Тут носильщики положили его на каменный пол и сейчас же исчезли. Шпрынка привел фельдшера…
— Убитого без бумаги принять не можем, — сказал фельдшер, — берите его, куда хотите…
— Дядя! — сказал Анисимыч, сердясь, — он не убитый, а живой.
— Все равно. Несите к становому — пусть напишет протокол сначала, а потом препроводительную бумагу.
— Ну, дядя! Вы тут шоринских ребят спрятали — бумаги не спрашивали. И Шорина супругу приняли без всяких бумаг. А как до рабочего дошло — давай бумагу, хоть подыхай…
— Да ведь Шорину-то супругу вы напугали — она и родить собралась — а этому умирать… Ну, да уж оставьте его: всё равно ни тут, так где ему умирать — к нам же мертвое тело доставят…
— Доктора позови.
— Чего доктора. Я без доктора вижу, кончается…
Всё-таки фельдшер послушался, и Ваню-Оборваню «няньки» подняли на носилки, внесли в палату и стали разоблачать. Ваня не стонал, только тихо хрипел.
— Гармонию-то с собой возьмете? — спросил фельдшер Анисимыча.
— Нет, я его не знаю. Пускай при нем останется…
— Не знаешь, а валандаешься, как с родным. Эх, вы — музыканты!
В больничном переулке Анисимыч и Шпрынка увидали Воплину: не в силах поднять, она, как муравей соломинку, тащила, пятясь задом, по снегу мешок с мукой.
— Тетка Воплина! — крикнул Анисимыч, — ты что же это, а? Как тебе не грех?
— Мне-то грех? Все берут, и я беру. Кабы я одна — а я, как все, — ответила Воплина, отирая пот.
ГЛАВА ПЯТАЯ
1. Разбитая статуя
Пробегая переулком к переезду, Мордан увидал, что по обсаженной липками дороге к школе бежит народ — впереди мальчишки…
— Мордан! — услышал он голос Приклея: — айда училищу ломать!..
Мордан остановился и оглянулся: ему казалось, пока он бежал, что кто-то за ним гонится — вот-вот схватит и скажет:
— Ты что это сделал, жулик! Отдавай циркуль!..
Сзади никого. В глубине аллеи виден был зеркальный подъезд фабричной школы. Мордан увидал, что весь народ вобрался в школу.
— Видно, это не магазин, не харчевня, — угрюмо пробормотал про себя Мордан. — взять нечего, так училищу ломать и охотников нет…
Мордан повернул и побежал к школе. Не помня себя, он распахнул дверь. Сторож «одежной» окрикнул его сердито:
— Аль опоздал?!. Беги скорей, тебя нехватает…
Из классов сверху доносился гул голосов и крики. Скача через ступеньку, Мордан взлетел на лестницу и ворвался с разбегу в первую, какая попалась, дверь…
Это был рисовальный класс; на высокой подставке перед учениками высится белая гипсовая фигура: белый лик статуи тихо и нежно улыбался. Мордан увидел на кафедре бледного растрепанного учителя Севцова. За партами испуганные лица учеников. На учителя наступало несколько женщин, они кричали, показывая учителю и статуе кулаки и притопывая, как будто были готовы пуститься в пляс. Человек десять «котов» стояли покойно, выжидая, что дальше будет, — одни свертывали, другие уже курили… Приклей и еще пятеро мальчишек, путаясь под ногами, украдкой грозили ученикам кулаками, наставляли носы, строили рожи — вообще всеми способами, какие только можно было наспех изобрести, стращали учеников и выражали им свое презрение. Ну, и с той стороны в долгу не оставались: девчонки с темными злыми глазами высовывали языки; Приклею залепили в нос комом жеваной бумаги; Мордан едва успел посторониться — прямо в сердце ему летела окрыленная бумажная стрела, с наконечником из стального пера № 86, отравленного чернилами. Мордан присел — и стрела вонзилась к классную доску сзади него… И приметил в углу на «камчатке» того, кто пустил стрелу.
Напрасно, простирая, как на театрах, руки, Севцов просил баб помолчать:
— Прошу вас, женщины, прошу… Дети, спойте им школьный гимн — пусть эти темные люди узнают, что здесь вас ведут к лучшей светлой жизни. Женщины, молчите! Пойте, дети, пойте!..
Несколько девочек запели робко и нестройно:
— Свет науки чистый, ясный
ярче солнца пусть горит
и могучий и прекрасный
всё собою озарит!..
На первом же куплете пение, заставив было примолкнуть женщин, расстроилось, и только одна из учениц дрожащим голоском старательно выводила:
— Слава знанья покровителям,
просвещения хранителям,
слава, слава дорогим гостям!..
Она осеклась и смолкла в наступившей внезапно тишине — в которой жутко было слышать вопли и крики откуда-то снизу…
Потом вдруг «гости» вспыхнули дружным хохотом… И ученики не могли удержать дробного смеха. Криво усмехнулся и Севцов.
После залпа смеха — было только одно мгновенье тишины, когда кто-то из «гостей» громко сказал:
— Баловство!
Бабы опять завопили, приплясывая, и видно было, что ученики сейчас бы убежали — если б «гости» не закрывали спасительной дороги. Женщины кричали разное: