Чтение онлайн

– И где же такое раздают? Адресок не подкинете?

– Жениться надо уметь. Грамотно и по расчету. Ух ты! – Гала посмотрела на свои изящные часики в платиновом корпусе, усыпанном бриллиантами. – Времени-то уже – четвертый час! А мне еще творить надо. У меня через месяц персональная выставка в Доме художника.

– Мне бы очень хотелось взглянуть на ваши работы.

– Так в чем проблема? Приходите и смотрите, – улыбнулась Гала. – Кстати, вечером у нас шашлык. Не забудьте!

Не успела Гала скрыться из вида, как из кухни высунулась Раиса.

– Ушла? Ну, слава богу! Зря вы, Саша, ее привечаете…

– Почему? – ощетинилась я.

– Порчу какую-нибудь наведет, не приведи Господи, – поджала губы Раиса. – От нее и этого ее колдуна можно ожидать чего угодно.

– Да к чему ей это?

– Зависть. – Раиса сложила руки под могучей грудью и многозначительно кивнула головой. – Вы молодая, красивая. У вас вся жизнь впереди. А у нее?

– Ну, зачем вы так говорите, Рая?

– Говорю, что знаю, – упрямо заявила домработница. – Не зря ведь Идочка, покойница, на порог эту бесстыдницу не пускала.

– Просто клубок целующихся змей какой-то, – резюмировала я.

– Ну почему? – обиделась Раиса, и глаза ее полыхнули недобрым огнем. – Я ведь только про Галину… А Елизавету, бедняжку, очень даже жалею.

– А ее стоит пожалеть?

– Ну а как же? С ее-то болячками. У нее аллергия какая-то невиданная. Это ж какое наказание Божье – всю жизнь одну вареную капусту кушать!

– Слушайте, тут у вас прямо богадельня. Все поголовно больны.

– Это кто ж еще?

– Да вон садовник, например. У него явно проблемы с психикой.

– Ах, Славик. Он с рождения такой. Но он славный мальчик, добрый, мухи не обидит. А руки золотые, да и в технике разбирается, почище любого здорового. Все починит, все наладит. Две радости у него в жизни – мастерить да ремонтировать.

Я подумала, что надо будет его попросить открыть сундук на чердаке.

– Я тут на чердак заглянула, – как бы невзначай начала я, – так там такой кавардак…

– Ираида Яновна не разрешала мне туда ходить, – быстро откликнулась Раиса. – Ох, заболталась я тут с вами, а у меня еще столько дел!

После ухода домработницы я планировала поподробнее исследовать чердак, но уснула прямо в гостиной на диване, и мне приснился странный сон. Я видела себя маленькой девочкой, танцующей на сцене Большого театра. Зрительный зал был пуст, и только в проходе между креслами, не шелохнувшись, стояли двое – женщина и ребенок.

Проснувшись, я поняла, что это были Ида Врублевская и Даша.

Я тщательно заперла входную дверь и спустилась с крыльца. Меня окутала липкая жара. Раскаленный воздух слоями стелился по земле, и создавалось ощущение, будто окружающий мир потерял резкость. Так бывает, когда обычную фотографию сильно увеличивают, и изображение приобретает расплывчатый вид, словно составленный из множества точек.

Запах сирени одурманивал, белые гроздья на фоне розового закатного неба смотрелись как фотообои. Я отломила ветку с пышной белоснежной кистью, как вдруг что-то мокрое и холодное ткнулось мне в ногу. Я инстинктивно дернулась, но тут же рассмеялась. Бульдог Пафнутий преданно смотрел мне в глаза.

– Ты откуда здесь, малыш? – спросила я, присела на корточки и погладила пса по морщинистому лбу. Паф подпрыгнул и лизнул меня в нос.

– Паф, отстань! – раздался рядом тихий голос. – Добрый вечер, Саша…

– Добрый, – пробормотала я и быстро поднялась с колен. Ветка сирени выскользнула из моих рук и упала на землю.

Олег Монахов стоял на выложенной гравием тропинке и откровенно разглядывал меня. На сей раз он был в дорогом, в меру помятом, льняном костюме песочного цвета. Узел галстука расслаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута, руки в карманах брюк. Темные волосы растрепались и кольцами падали на лоб. Красивый мужик, ничего не скажешь.

Мне стало неуютно под его оценивающим взглядом. Я словно увидела себя со стороны и пожалела, что нацепила шорты и майку. Не накрасилась, не причесалась… Против воли я почувствовала, что покраснела. Подняла ветку и принялась ею обмахиваться.

– А вы знаете, что белая сирень с древних времен символизирует одиночество? Ее вообще считают роковым кустарником, не используют для украшения дома и никогда не дарят больному. Считается, что тогда он точно не выздоровеет, – зловещим, как мне показалось, тоном произнес Монахов.

– К чему это вы? – насторожилась я.

– Да ладно, забудьте. Глупость сморозил. – Он вздохнул и виновато развел руками.

– Нет, правда, зачем вы это сказали?

– Просто вспомнилось. Моя жена страстно увлекалась всякой такой чушью. Гороскопами, гаданиями, символами… Про сирень, кстати, из кельтского гороскопа друидов, – улыбнулся Монахов и шагнул ближе.

До меня донесся запах его одеколона.

– А сейчас ваша жена больше этим не увлекается? – зачем-то спросила я.

– Вера умерла… – сухо ответил Олег и отвернулся.

– Простите, я не знала.

– Ничего.

– Она болела? – снова кто-то потянул меня за язык. Я подумала, может быть, у Даши это наследственность?

– Несчастный случай… Так вот, по поводу белой сирени… Вера постоянно уговаривала Врублевскую спилить этот куст. Они с Ираидой Яновной очень дружили, несмотря на разницу в возрасте.

– Странно… А я слышала, что Врублевская ни с кем не общалась, жила очень замкнуто.

– Правильно, так оно и было. Ни с кем. Только с Верой…

Он замолчал, повисла неловкая пауза.

Большая черная бабочка опустилась на белую гроздь. Кажется, она называется «траурница». Я перевела взгляд на Монахова. Он тоже во все глаза смотрел на бабочку.

Пафнутий, лежавший у ног хозяина, неожиданно вскочил и истошно залаял. Шерсть на холке поднялась дыбом.

– Тихо, Паф! Успокойся! – строго приказал Монахов, но бульдог продолжал надрываться. – Да что это с тобой?