Чтение онлайн

Далее текст в записке был тщательно зачеркнут, и в конце лишь: «Я умышленно оставляю в рукописи пустые строчки и листы, предлагаю вам с Верой при необходимости их заполнить».

Впечатляла фраза «семейный архив». «Сохранили! А как вам «клочок древнего Пергамента»? Ну, доберусь я до этого клочка!» — подумал Андрей Петрович.

В записках было много спорного. Бывало, касаясь тонкостей и темных пятен истории и работая лишь с Андреем, учитель цитировал А. Дюма: «История — это гвоздь, на который можно вешать свои картины». Андрей, когда писал повесть об апостоле Павле, прекрасно понимал, что дает критикам повод воспользоваться «ножом и вилкой». И, тем не менее, сам, вороша «темные ретроспективы», успокаивал себя афоризмом некоего мудрого человека, что «ложь расположена ниже правды, но художественный вымысел — выше»!

Андрей Петрович вернулся в беседку. Там сидела Ирина, очень задумчивая.

— Ох, извините, Андрей Петрович, я вас не заметила. Вот с удовольствием читаю вашу повесть.

— Да это вы меня извините, — улыбнулся Андрей.

— За что?

— Оторвал от удовольствия.

— А как ваши успехи? — Она взглядом показала на тетради.

— Первую и вторую полосу препятствий я, кажется, прошел.

— Иронизируете, как обычно. А вообще, вы молодец, прочли две тетради. А я вот историю знаю поверхностно, да и Бог не дал мне столько таланта, как сестре.

— Простите еще раз, но мне с вашей сестрой предстоит работать и путешествовать. Не хотелось бы пускаться в дорогу в полном неведении о человеке, с которым предстоит пройти, наверное, сложный путь. Да и невежливо.

— Вы не похожи на человека, который робеет перед женщинами!

— Я не о робости говорю… А о вашей сестре самые общие сведения, ничего личного.

— О личном у нас не принято говорить без надобности. О вашей вот жизни личной мы ничего не знаем.

— Я думаю, гораздо важнее понять внутренний мир интересного тебе человека. — Андрей хотел еще что-то добавить, но воздержался.

— Вере 37, не замужем. Она красавица и доктор наук, лингвист, архивист. Достаточно? — Потом добавила: А я вот сносно знаю лишь польский и английский. Она в бабулю: у той в багаже польский, естественно, но ещё и французский, и итальянский, и немецкий. Разумеется, английский. Ах, да, у Верочки ещё арабский в совершенстве. Легко переводит латынь, старославянский.

Андрей позавидовал и грустно подумал о своем английском.

— Компания та еще, любой заробеет, — нахмурился Андрей Петрович. Но лицо терять нельзя. — Вы, наверное, любите читать?

— Если вы о романах, то ценю и люблю пять десятков. Больше люблю стихи, рассказы, новеллы, — вскинула брови и уточнила доверчиво: Люблю больше поэмы «без слов».

— Это что — живопись, музыка, архитектура?

— Да, но это меня «затягивает», поэтому я дозирую. В галерее 3–4 картины на один «заход», ну и тому подобное, — и загадочно, — но есть ещё, самое любимое.

— Теряюсь в догадках.

— Да садоводство и дизайн!

Андрей принялся рассматривать парк.

— Скажите, пани, а вам тут не страшновато одним?

— Нет, во-первых, еще с советских времен вся территория обнесена забором, во-вторых, мэр, который учредил музей, обеспечил нас сигнализацией и видеонаблюдением, в-третьих, Дмитрий Платонович имеет ружье, он морской офицер в запасе и попадает в глаз чайке, что называется «на взмах ресниц».

Андрей сомневался, что чайки имеют ресницы, но почему-то моргнул.

— В-четвертых, — весело продолжала Ирина, — во флигеле у Платоныча живут две кавказские овчарки, Брэд и Пит. И, наконец, бабушка говорит, что зло само бежит от усадьбы. А вот, посмотрите, как раз идет наш Платоныч!

К ним приближался двухметровый худощавый мужчина, с короткой седой стрижкой, с твердым взглядом серых глаз с прищуром. На плече он держал здоровенное бревно, а в правой руке топор. Андрей, как завороженный, смотрел на эту загорелую жилистую руку.

— Здравствуйте, Дмитрий Платонович! Я утром была у вас во флигеле, но вас не видела.

— Доброе утро, Иришка. Я рыбачил спозаранку, — голос у Платоныча был басовитый и добродушный.

— Здравствуйте, меня зовут Андрей.

— Здравствуйте. Дмитрий. Честь имею, — ответ был суховат, но лицо стало приветливей. Он двинулся дальше.

— Впечатляет охрана? — Гордо спросила девушка.

— Вполне. Еще один вопрос. Все это хозяйство требует средств?

— Да все просто: зарплаты, пенсии, экскурсии, мэрия выделяет крохотные средства на ремонтные работы. Натуральное хозяйство, в конце концов. Вот Верочка предложила построить в парке еще один флигель с большой крытой террасой для отдыха и творческих занятий питерских интеллектуалов. Такое небольшое «Переделкино» и «Комарово» в перспективе. Кстати, бревно Платоныч тащил туда. Строит один.

Обед прошел в теплой дружеской атмосфере. Стороны обменялись несколькими фразами о прочитанном. Ириша сказала, что у Андрея Петровича определенный литературный талант и спросила у него разрешения дать почитать повесть бабушке.

— Конечно. Но предупреждаю, что я — не Чехов, — сказал с опаской Андрей Петрович.

— Это ничего, — усмехнулась пани Мария, — что-то тревожное было в этом гении. И его пресловутая деликатность, как тонкая поющая стрела, направленная прямо в сердце. Я люблю из наших Тургенева и Набокова.

— Бабуля — литературный критик, была главным редактором одного «толстого» питерского журнала, сама писала, поддерживала молодые дарования… Давно, в 60-70-е годы…

— Да, да, помню за публикацию в журнале эссе об образности в творчестве Бунина и Набокова получила строгий выговор, а за поддержку Иосифа Бродского «выперли» окончательно.

Но в литературный диспут Андрею вступать не хотелось. Вспомнил, что все в этом писательском террариуме зыбко: Евтушенко будто тоже поддержал Бродского, за что высокомерный нобелевский лауреат ответил «нерукопожатием».