Чтение онлайн

— А-а, — со слишком явным вздохом облегченья произнес мсье Леблан. И продолжал голосом, в котором слышались крокодиловы слезы: — Прямо сердце разрывается, как подумаешь о бедняжках, осиротевших в эту ужасную войну.

— Да, но у них, по крайней мере, есть уверенность, что их отцы погибли как герои, — многозначительно сказал Хилари. Он встал, мсье Леблан подскочил, чтобы отодвинуть его стул, и прошептал ему вслед:

— Помните, мсье, мы все готовы исполнить… только попросите.

Теперь пойду пройдусь, сказал себе Хилари. Потом загляну в кафе и выпью коньяку. Потом, когда в голове прояснеет, а душа очистится от мерзкой слизи этого червя, поразмышляю о сегодняшнем дне.

Взошла луна и сияла над унылыми домами. Хилари брел куда глаза глядят, по одной улице, по другой, мало что замечая вокруг, он хотел только провести время, пока не уверится, что первый пункт его программы выполнен и можно приступать ко второму. Подожду до следующего кафе, сказал он себе, потом миновал следующее кафе, и еще одно, и еще, — и наконец сел за ржавый железный столик на тротуаре.

Он заказал коньяк и вынул сигарету. Кафе было маленькое, захудалое. Среди людей, что сгруппировались за соседними столиками под тусклым светом покачивающихся ламп, не чувствовалось никакого оживления. Две девицы профланировали мимо в коротких клетчатых юбках в складку и длинных белых вязаных жакетах, остановились, удивленно посмотрели на него и, хихикая, склонив друг к другу головы, прошествовали мимо. Ему подали коньяк, скверное, слабое питье, почти вовсе лишенное крепости. Он потягивал коньяк, покуривал сигарету, опять потягивал коньяк. Постарался, чтобы коньяку хватило, пока не докурит сигарету, потом встал и двинулся обратно, к отелю, хотя знал, что еще только половина десятого, но он говорил себе, что день был утомительный и ночной отдых пойдет ему на пользу.

В постели, с книжками и пепельницей рядом на столике, он сказал себе: теперь надо поразмыслить.

Некоторое время он лежал, уставясь в потолок без единой мысли. Потом оказалось, он говорит: нет, я не хочу думать об этом сегодня вечером — все еще слишком близко, я слишком устал. Сегодня я немного почитаю, а потом усну.

Он взял со стола книжки и, глядя на корешки, гадал, на чем остановить свой выбор.

Читал он всегда быстро и больше всего на свете боялся оказаться без печатного слова. Он готов был читать что ни попадя, только бы читать, — обрывки спортивных новостей, разодранных в туалете, автомобильный журнал на столе в отеле, старую вечернюю газету, подобранную в автобусе. Он жадно смотрел на книги в руках у незнакомых попутчиков в поездах и вызывал их на разговор с тем, чтобы в конце концов предложить им свою прочитанную книгу в обмен на новую. Но если ему не повезло и читать было нечего, кроме какой-нибудь совсем уж ерунды — а все же хоть и никудышное, но все-таки печатное слово, — он впадал в уныние, делался несчастным, беспокойным, словно гурман, который после скверного обеда страдает от несварения желудка.

Итак, для этой поездки он намеренно выбрал книги за их объем, интересные толстые книги, на чтение которых могло уйти много часов. Он взял со стола всю стопку и гадал, на чем остановить свой выбор. Роман Генри Джеймса, что-то Пикока, Свифта, стихи Клауфа, которые он давно намеревался почитать, и «Домби и сын». Выбора, в сущности, не было. Он остановился на «Домби и сыне» и открыл его на сцене у постели маленького умирающего Пола:

«— Флой, а я маму когда-нибудь видел?

— Нет, милый, почему ты спрашиваешь?

— Неужто я ни разу не видел ласкового лица, Флой, какое было бы у мамы, если б она смотрела на меня — своего младенца?»

Хилари читал дальше, не до критических суждений ему сейчас было. В комнату больного ребенка вошла его старая кормилица.

«— Это мая старая кормилица? — спросил мальчик», — Хилари увидел молящие черные глаза, обращенные к приветливому лицу, и стал читать дальше:

«„Я и есть“. Какая сторонняя женщина, увидев его, стала бы лить слезы и называть его: дитятко дорогое, красавец ты мой, бедняжка мой болезный. Какая еще женщина склонилась бы над его постелью, приподняла его исхудавшую руку, и поднесла к губам, и прижала к груди, если не та, которая вправе была ее пестовать. Какая еще женщина…»

Книга упала на одеяло, Хилари уткнулся лицом в подушку и оплакивал одинокого бедняжку Пола Домби, чьи распухшие, красные, жалостные руки вытарчивали из слишком коротких рукавов черного комбинезончика.

Вторник

Наутро Хилари проснулся в шесть и до половины девятого спокойно, невозмутимо, не без удовольствия читал Свифта.

Потом встал и, пока одевался, бесстрастно рассуждал, что вчерашний день был Бог знает какой, тяжкий и для него самого, и для малыша. От такой сумбурной, волнующей встречи ни для кого не могло быть ни малейшего толку. Но теперь, когда все это позади, следует приступить к делу без лишних эмоций. Разумеется, еще не пришло время даже для того, чтобы задуматься, мой он ребенок или не мой. Просто надо обходиться с ним бережно, и тогда увидим, к чему это приведет.

Прямые вопросы мучительны для малыша, рассуждал Хилари, пока чистил зубы. Если стану его донимать, хорошего будет мало. Просто надо обходиться с ним бережно.

И заметь, сказал он себе, причесываясь, Жан — славный малыш. Любому понравился бы. Хилари посмотрел в зеркало на свой пробор, и оказалось, он невольно улыбается, застенчиво и нежно. Он прихватил с собой том Свифта и пошел завтракать.

Мадам уже писала за своим крохотным стеклянным оконцем.

— Bonjour, мсье, — отрывисто бросила она, когда Хилари проходил мимо, и он искренне пожелал ей доброго утра, предпочитая ее сдержанную враждебность угодливым и льстивым улыбкам ее мужа.

Когда Хилари вошел в ресторан, коммивояжеры, вероятно, уже позавтракали и ушли — у их стола служанка очищала тарелки.

— Cafe complete [9] , — заказал он.

— У нас только хлеб и эрзац-кофе. Но если мсье пожелает что-то еще, я могу спросить у патрона, — озабоченно предложила она.

— Нет, мне это подойдет, — сказал он, отказываясь от лучшей, с черного рынка, пищи. Но хлеб без масла был неприятен на вкус, твердый, сухой, а коричневая бурда в стакане неописуемо отвратительна, и, недовольный собой, он стал себя убеждать, что если не он, то кто-нибудь другой все равно съест эту хорошую пищу, и от его благородной позы не будет никакой пользы.

Теперь надо распланировать сегодняшний день, сказал он себе.

До четверти шестого у меня никаких дел, ну, скажем, до десяти минут шестого, если идти туда медленно, поправил он себя. Надо купить перчатки Жану. Можно продолжить мою статью о Максе Жакобе, на это уйдет большая часть дня. Интересно, есть ли в этом городе какие-нибудь достопримечательности?

— Мадемуазель, — окликнул он служанку, — есть ли у вас в А… какие-нибудь достопримечательности, которые посещают туристы?

Она подошла и остановилась у его стола. Ее серьезное лицо было встревожено. Видно было, что она думает, взвешивает, недоумевает.