Манюня
Шрифт:
– О, Вася,- сказал он своему четырехколесному другу,- будут сегодня нам любимые котлеты, а к вечеру – изжога.
Вася понимающе молчал. Вася с младых ногтей знал, что такое изжога. И запор. И несварение желудка. И язва. Потому что постоянные болячки были планидой всех отпрысков советского автопрома.
Поэтому при слове изжога Вася суеверно поплевал через левую дверцу и тяжело вздохнул.
Так сошлись звёзды, что именно в этот день, когда дядя Миша поругался с Ба, папа умудрился поскандалить с мамой. Вообще-то ссоры между моими родителями случались крайне редко, но уж если они случались, то по силе своей не уступали среднестатистической буре на планете Нептун. А в воронке такой бури, чтобы вам было известно, может легко уместиться вся наша планета. Будучи оба людьми взрывного темперамента, мои родители из любого пустяка могли раздуть такой пожар, что потом место их скандала напоминало выжженное поле. И только два горных орла кружили потом высоко над эпицентром этой вселенской катастрофы.
– Видишь хоть кого живоооогооооо!- кричал один орёл с этого конца горизонта.
– Нееееет!- отзывался второй с другого конца горизонта.
– Женщина,- грохотал папа, когда крыть ему оказывалось практически нечем,- если говорит мужчина, ты должна молчать!
– А кто это тебе такое сказал?- возмущалась мама,- оставь свои домостроевские замашки для других. Меня этим не проймёшь!
– Кировабадци!- орал папа в ответ. Когда папа называл маму кировабадци, то всем становилось ясно – у папы закончились аргументы.
Кировабад – это город, где жила семья моей мамы. В народе шла молва, что девушки из Кировабада славятся капризным, неуступчивым характером. Что они сильно избалованны и не видят ничего дальше своего носа. И что каши с ними не сваришь.
Поэтому когда у папы заканчивались аргументы, он прибегал к жалкой попытке заткнуть маму.
– Кировабадци!- грохотал он.
– Упрямый Бердский осёл,- крыла в ответ мама. Тот же народ нарёк жителей нашего города ослами за жуткую неуступчивость.
Ради справедливости надо отметить, что если мама кировабадци в том смысле, который вкладывал в это слово папа, то тогда он единолично является основоположником, архитектором, строителем и почётным жителем города Кировабад. Это чтобы вам было ясно, какой у моего отца был, и, слава богу, есть, характер.
Когда у отца закончились все аргументы, а дым над пепелищем стоял такой, что дневного света было не видать, он вытащил из домашнего бара бутылку коньяка и засобирался к дяде Мише запивать горе алкоголем.
– Не жди меня,- крикнул он маме с порога.
– Хлеба купи на обратном пути,- не осталась в долгу мама.
– Никогда!- крикнула папа и хлопнул дверью.
– И кофе!- крикнула мстительно мама.
– Агрхххх,- раздалось за дверью, и мама удовлетворённо хмыкнула – последнее слово осталось за ней.
Мы с Маней как раз колдовали над вторым блюдом из мелко наструганного плюща, когда папа ворвался во двор. Достаточно было одного взгляда на выпученные папины глаза, чтобы мне сразу стало ясно - они с мамой схлестнулись.
– Пап, вы что, поссорились?- спросила я.
– С чего ты это взяла?- дыхнул на меня огнём папа.
– Ну, это видно по сумасшедшему выражению твоего лица,- дипломатично ответила я.
– Не придумывай глупостей, Наринэ,- отрезал папа.
Потом он какое-то время под заинтригованные наши взгляды рыскал вдоль веранды дома туда и обратно, и что-то бубнил себе под нос.
– Дядьюра, вы забыли где входная дверь?- спросила Маня.
– Ничего я не забыл,- сказал папа и поднялся вверх по ступенькам,- я просто думал!
Как только он вошёл в дом, мы с Манькой прокрались под окно кухни и застали самое начало разговора двух обиженных мужчин.
– Да всю плешь мне проела,- ругался папа.
– Бабы, что с них взять!- вторил ему дядя Миша.
– Да какая баба! Это же бензопила дружба!
– Юра, посмотри на меня! Ты же знаешь, какая у меня мать, а я живу с нею с самого рождения, и ничего!
– Так то мать, а то жена,- отмахнулся папа,- что у тебя есть к коньяку?
– Котлеты и картошечка с грибами. Роза Иосифовна приготовила мне поесть, и демонстративно ушла к соседке.
– Нет, кушать не хочу, сыт по горло,- отказался отец.
Дядя Миша зашуршал по полкам.
– Пряники есть, лимон, ещё какие-то на вид засохшие какашки в пакете (шуршание усилилось), что бы это такое могло быть?
– Один хрен, неси что есть,- вздохнул папа.
Нам с Маней стало скучно слушать их разговор, и мы вернулись к готовке.
– Сейчас они буду рассказывать друг другу, какие женщины ужасные существа,- фыркнула я.
– Ну да,- захихикала Манька.
Через какое-то время нам захотелось попить. Когда мы вошли в кухню, то застали моего отца с дядей Мишей в весьма живописной позе – дядя Миша нагнулся буквой Г, а папа лежал у него на спине, уткнувшись носом ему в затылок.
– Вот,- кряхтел дядя Миша,- если ещё в этой позе тебя хорошенечко тряхнуть, то можно полностью вылечить болячку.
– И самому свалиться с ответным радикулитом, да?- хмыкнул отец.
– А что это вы делаете?- поинтересовались мы.
Папы мигом выпрямились и сильно сконфузились.
– Кхм. Радикулит Юре лечим,- сказал дядя Миша,- а вы чего пришли?
– Попить пришли.
– Кстати, Маня, где ключ от нижнего погреба?
– От какого нижнего?
– Ну от маленького, где стоит бочонок с вином.
– Так Ба с ним не расстаётся. Сбегать к ней?- предложила Манька.
– Нет,- испугался папа,- не надо, мы сами как-нибудь.
– Ничего, у меня где-то была ещё подарочная большая бутылка коньяка,- протянул дядя Миша.
Мы с Маней попили воды и вернулись во двор. Готовить нам надоело, поэтому мы принялись копать клад под тутовым деревом. И успели уже вырыть между корнями приличную яму, когда на веранду вышли наши изнурённые женской половиной человечества отцы. По целому букету характерных первичных и вторичных признаков было ясно, что они уже не совсем, мягко говоря, трезвы. В каждой руке они держали по одной полулитровой банке.