Марьград
Шрифт:
Стало тоскливо. И почувствовался озноб, только не реальный, а внутренний — в душе.
— Я смотрю, у вас тут курить можно, — глухо проговорил Игорь.
Он медленно вытащил из кармана пачку Akhtamar и зажигалку, медленно, словно придирчиво выбирая, извлек сигарету, медленно зажег ее; справился с собой, собрался с мыслями, заговорил.
***
Он говорил, а они слушали.
Он говорил, казалось ему, обдуманно и логично, и как по писаному, и лишь иногда — сбивчиво, потому что запинался, подыскивая самое точное слово, и эти сбои, наверное, укрепляли доверие слушателей к нему, потому что сбивается значит волнуется, а волнуется значит не врет.
Он говорил, что понимает: у них к нему бесчисленное множество вопросов, и не из любопытства, хотя и из него тоже, любопытство это свойство человека живого и на что-то способного, но главное, центральное, глубинное все-таки не любопытство, а надежда, потому что они двадцать лет заперты здесь, полная изоляция, а чье-то, вот его, появление здесь оттуда возрождает надежду.
Он говорил, что понимает: надежда на освобождение сопряжена с опасениями, со страхом даже, потому что двадцать лет взаперти не шутка, живы ли там родные и любимые, да и вообще вписаться заново в ушедший далеко вперед мир, в мир, который, может быть, стал совсем чужим, в котором их, может быть, похоронили и стали забывать, а то и вовсе забыли, по датам только вспоминают, поминают и забывают до следующей даты…
Он говорил, что понимает: раз они, пятеро, нашли в себе силы продолжать жить здесь, то, значит, надежда для них все-таки главнее страхов, и, наверное, надежда эта не только для себя, но даже и для тех, наверху, кто перестает или уже перестал быть людьми, иначе разве клали бы они, оставшиеся людьми, столько себя для выживания тех…
Он говорил, что должны и они понять: да, он проник сюда оттуда, прорвался в это неизвестно как назвать, у вас это град Марьград со слободками и окрестностями, у нас это Завод, а в официальной, максимально секретной документации это объект 31, да и плевать на секретность, но хотелось понимания, что у него тоже бесчисленные вопросы, и тоже не из одного лишь любопытства, но пробыв здесь, сколько, о, меньше трех суток, а кажется, полжизни, пробыв здесь, он кое-что все-таки уразумел, и этого почти достаточно для выполнения главной его задачи.
Он говорил, что эта его задача зеркальна их задачам, потому что у них остались любимые и родные там, а у него осталась единственная любимая здесь, да, двадцать лет назад ее накрыло вместе с вами, и вместе с нерожденным еще ребенком, и главная задача, ради которой он, единственный во всем мире, прорвался, в том, чтобы найти их и, может быть, вернуть в большой мир, и при этом у него те же страхи, он ведь не знает, жива ли любимая, не знает, осталась ли она человеком, не знает, родилось ли дитя.
Он говорил, что не просит у них ответа на эти вопросы, даже если такие ответы и есть, но он не хочет знать их заранее, он хочет прийти ко всему сам, и пока ему нужна только помощь для того, чтобы прийти, но не к ответам, а просто прийти в то место, которое здесь называют Отшибом, потому что просто так его туда тупо не пустят, спасибо доброму человеку Саше, объяснил.
Он говорил, что только милосердие, единственно милосердие отличает человека от нелюди, даже если эта нелюдь в человеческом обличье и даже если этот человек в обличье нелюди, и он не может объяснить, зачем говорит это, но верит, что они здесь думают так же.
Он говорил, что обещает, нет, клянется: вернусь к вам, обязательно вернусь, один или не один, и сделаю все что смогу, и уж точно отвечу на все ваши вопросы, сколько бы их ни было, если сумею ответить, конечно, и, наверное, сам задам столько вопросов, что…
Догоревшая сигарета обожгла его пальцы. Посмотрел на длинный столбик пепла, стряхнул в пепельницу. Сказал:
— Отпустите меня.
Вспомнил, как теми же словами взмолился Федюня, усмехнулся. Люди, нелюди… где грань, поди пойми… милосердие, да… тоже поди пойми — оно это, не оно ли…
— Отпустите меня. Поймите, не смогу я сейчас вести долгую, обстоятельную беседу. Я вернусь, непременно вернусь, а сейчас — отпустите меня. Только помогите с этим… визитом… ну и словечко, тьфу… помогите попасть в этот Отшиб. Все остальное — потом.
***
Молчали долго. Потом Анциферов — не приходилось сомневаться в том, что он неформальный лидер этой микрообщины — проговорил:
— Что ж, понятно. Отпустим, конечно. Верно, товарищи? И с посещением… гм… не люблю я этого названия… в общем, посетить дамские угодья — поможем, отчего ж не помочь. Вот опять же Александра попросим, он у дам самая что ни на есть персона-грата. А, Сань? Ты как?
— Я-то? — Саша откашлялся, кивнул. — Я не против. Только есть соображение. Даже два. Первое: попросим все же Игоря хоть парой слов обозначить нам — что вообще в мире-то делается? А то мы туда смотрим… как бишь, хе-хе, докладчик сказал?.. с надеждой, но и с опаской — а ну как там, к примеру, ядерная зима? Или, тоже к примеру, фашизм лютый? И второе: у тебя, Игорь, дело впереди — серьезнее некуда. А ты невыспавшийся, на нервяке весь… да и того… помыться бы да побриться тебе, ты на себя глянь… А по правде говоря, и мне бы тоже прикорнуть часиков несколько — оно бы не помешало. Мотя верно говорит — шило в заднице, вот и колобродил всю ночь, и употел тоже, а к девчатам являться в таком виде — оно не того…
Смолёв вдруг фыркнул. Игорю непрошенно пришло на ум очередное: не фыркай, сопля вылетит. Вслух цитировать, конечно, не стал.
— Да и, — несколько смущенно добавил На-Всё-Про-Всё, — упустил я: на Отшибе-то сейчас дело к ночи, а как доберемся, так и вовсе будет… это если прямо сейчас отправляться…
— Разумно, — высказался вдруг Елохов, доселе словно воды в рот набравший. — Дело Саня говорит. Рационально предлагает.
Возразить было нечего. Игорь кивнул, сжато поведал об основных событиях в мире за последние двадцать лет, не упустил и про «объекты» в Китае и Штатах, успокоил — ни ядерной зимы, ни фашизма, ничего такого, годы нестабильности позади, тьфу-тьфу… Совсем пунктирно получилось, но на первый раз хватило и этого.
Прозвучало пятикратное «спасибо».
— Петюня, — попросил Анциферов. — Разместишь товарища, ладненько? А дальше… сколько вам времени понадобится, путники, на сборы?
— Двое нас теперь, путников… И механиков двое, хе-хе, — сообщил Саша.
— Что-что?
— Ага… Игорю чудик Местный кликуху придумал: Путник.
— Адекватно, — одобрил Анциферов.
— Да он в смысле «путаник». Тот чудик сам-то путаник и есть великий… А что механиков двое, так у Игоря в дипломе написано: механик, мол. По этим… по сплошным средам.