Чтение онлайн

Пианино послужило переломным моментом – я в любом случае уже с трудом выносила сложившееся положение вещей. Сюзи мечтала научиться на нем играть, восхищаясь своей школьной учительницей. Но без инструмента дома занятия мне казались довольно бессмысленными. Как если бы я училась делать сыр, не имея коровы. А потом в один прекрасный день учительница сказала мне, что некая старушка в деревне отправляется в дом престарелых и отдает свое пианино. Я воспользовалась случаем. Тем более – задаром. Мне оставалось заплатить только за настройку. Но его надо было перевезти. По необходимости я попросила Антуана подъехать со своим фургончиком, а Оливье – со своими мускулами. Дом был небольшим, но пианино стояло на втором этаже, куда вела лестница из двух пролетов с поворотом. Оба в молчании чесали затылки. Встал вопрос, не был ли в свое время дом возведен вокруг пианино. Но пожилая дама – кстати, очень милая – заверила, что его туда втащили, она сама это наблюдала, и что их было всего двое. Она продолжила, заметив, что раньше мужчины были куда крепче, потому как привыкли к тяжелой работе в поле. Антуан подскочил. Она задела его больное место. У них получится, чего бы это ни стоило. До лестницы они его дотащили сравнительно легко. А вот дальше дело застопорилось. Они долго препирались относительно верной методики. Ведь единожды приступив, они лишались права на ошибку. Затем возникла проблема порядка следования. Кто пойдет первым, взяв на себя основной вес? Тот, кто сильнее, априори. Антуан был убежден, что крестьянская работа больше способствует развитию мускулатуры, чем служба в полиции. Но Оливье мог ему не завидовать. Уж мне ли не знать. Помешан на горном велосипеде. Тут они и начали ссориться. Оливье снял футболку, чтобы продемонстрировать мышцы. Секунду спустя мне была вручена футболка Антуана. Он был поплотнее и шерстист. Это мне в нем и нравилось: в его руках я себя чувствовала как на мягком матрасе, потому что густота волос ощущалась даже сквозь майку. Да, ведь Антуан не снимал майку, обнимая меня. И штанов тоже. В отличие от Оливье. Так вот, Антуан был, безусловно, сильнее Оливье, но я решила придержать язык. В конце концов, чего ради? Чтобы навлечь на себя громы и молнии того, кто пойдет сзади? Оливье уступил, и Антуан двинулся первым. Если б я не оказалась заблокированной на втором этаже, я бы, конечно, подождала их снаружи, лишь бы не слушать петушиные бои, которые они вели на протяжении всего спуска. Было невыносимо наблюдать, как на каждой ступеньке они обмениваются колкостями. У тебя руки-крюки, а вы, копы, уверены, что всегда правы, да что ты понимаешь в пианино! А ты, что ты понимаешь в настоящей работе!

Если б не Сюзи, я бы плюнула. С другой стороны, раз уж они в это ввязались, обратного хода не было. Добравшись до фургона, Оливье предпочел устроиться в кузове вместе с пианино под тем предлогом, что его надо придерживать на поворотах. Антуан не промолвил ни слова. Как и я. Ситуация была напряженной. Я чувствовала, что он готов взорваться. Скороварка, которая уже сварила картошку и вот-вот сбросит давление. Вместе с картошкой.

Все началось по новой на ферме, когда пианино надо было пристроить в гостиной. Я задумала небольшую перестановку, для чего потребовалось сдвинуть диван, который, к несчастью, служил убежищем восьмилапому чудовищу. А лапы-то волосатые. Оливье подскочил, и Антуан обозвал его девчонкой. И понеслось! Тут же в ответ получил «жирную деревенщину», что, несмотря на очевидную долю истины, содержащуюся в оскорблении, обычно выводило его из себя.

Естественно, они перешли к рукоприкладству, но проявили деликатность, удалившись выяснять отношения на улицу. Я даже не попыталась вмешаться. В конце концов, это могло стать выходом, который позволил бы покончить с их нелепым соперничеством, от которого страдали все. Мужские разборки. Навешают друг другу тумаков, а потом похлопают по плечам за большой кружкой пива.

Когда у Оливье пошла кровь из носа, я все-таки испугалась, как бы они не повредили друг друга всерьез. В ответ он разбил Антуану бровь. Я поднялась наверх за примочками и пластырем. Спустившись, прежде чем выйти во двор, я поставила в холодильник несколько банок пива, на случай, если… Они все еще дрались. Ни один не мог взять верх, как в хорошем вестерне, когда ковбои дерутся до полного изнеможения. Мне хватило времени сходить за молозивом к корове, которая накануне отелилась. Очень мило со стороны коров поставлять молозиво всякий раз, когда в нем возникает необходимость. Это не заговор, а гуманитарная помощь. Когда я вернулась и уселась на маленькой скамейке у кухни, они все еще не расцепились, но усталость уже давала о себе знать. Оба были в плачевном состоянии. Маловероятно, что сегодня вечером Оливье будет пересчитывать мои родинки.

– Сюзи скоро придет из школы. Вряд ли она будет вами гордиться.

Они даже не услышали.

В зрачках Альберта маячили два вопросительных знака.

– А что ты хочешь от меня услышать? Мужчины эволюционировали не намного больше животных. Самец вечно гарцует перед самкой. Знаешь, может, все дело в гормонах.

Он навострил уши и побежал к повороту встречать Сюзи. Та появилась веселая, и я наблюдала, как ее личико переменилось при виде этой парочки, мутузившей друг друга. Она бросила ранец и кинулась к ним, крича:

– Вы что, совсем свихнулись? Прекратите сейчас же!

И врезала каждому ногой по щиколотке. Вложив в это всю душу. Отчасти благодаря усталости, оба рухнули рядышком, держась каждый за свою голень. Что до этой девочки, сразу видно, из какого чрева она вышла. Никаких ошибок в кастинге. Сюзи заорала еще громче, потому что весь день заранее радовалась своему пианино, а им – каждому – нарисовала по картинке в благодарность. Она принесла рисунки и разорвала перед их носом, посыпав обрывками их головы. А потом исчезла в своей комнате.

Она горько плакала, упав на постель.

– Почему они дерутся, мама?

– Потому что очень сильно тебя любят, я думаю.

– Ну и что?

– А то, что твой крестный боится, что ты его забудешь, раз появился Оливье, а Оливье боится, что ему не найдется места среди нас.

– Но у нас места хватит на всех. Ты же мне сама все время говоришь, что любовь не делится, а множится.

– Конечно. Пойдем им объясним? Ладно?! А потом поможешь мне их полечить, потому что они немножко побитые.

– Какие дураки.

– Знаешь, мужчины иногда хорохорятся, чтобы показать, какие они крутые, но это потому, что они ранимые и им нужно как-то себя успокоить, так что не будем слишком уж на них сердиться.

Когда мы вдвоем спустились во двор, оба стояли на коленях посреди разбросанных обрывков и каждый пытался сложить свой рисунок.

– Гляди, этот, наверно, от твоего.

– Ага, а у меня тогда кусочек твоего неба.

– А вот эти сердечки, кажется, вон оттуда…

– Бросьте, я вам еще нарисую, – сказала Сюзи. – Идите сюда, мы с мамой вас полечим, и предупреждаю, это щиплет. Можете сколько угодно изображать из себя суровых вояк, мы все равно будем знать, что вам больно, потому что вы, мужчины, очень ранимые.

Как я люблю ее!

Они подошли, смущенные, хлопая друг друга по спине и улыбаясь словам Сюзи, которая с высоты своих пяти лет покончила с их враждой. Мне бы следовало предложить ее услуги президенту республики, чтобы положить конец израильско-палестинскому конфликту.

Они по очереди отправились под душ, а мы наложили на их раны компрессы из молозива. После чего Сюзи сыграла нам «Лунный свет» [33] , пока они попивали пиво, сидя рядом на диване. Затем она объявила им, что любит обоих одинаково и так будет всегда.

И я присоединяюсь.

Попробуйте получить хороший жизненный урок от пятилетней девчушки. Сами увидите, это заставит задуматься. И возможно, даже все переменит. Ну, как говорила Мадлен, дети – это жизнь, и иногда достаточно посмотреть на них, чтобы многое понять.

Когда Сюзи наподдала нам по ногам, чтобы мы прекратили драться, она установила между нами новое равновесие. Назавтра я заехал к Антуану, чтобы официально закрепить перемирие, начало которому положила Сюзи. Больнее оказался не удар по лодыжке, хотя врезала она на удивление сильно, а то, что она разорвала рисунки, которые от всего сердца приготовила в благодарность. В тот день на мировом чемпионате кретинов мы на равных разделили первое место, и Сюзи вручила нам медали, заодно дав понять, как нелепо драться за гипотетическое первенство там, где нет никакого соревнования.

Я впервые оказался у Антуана дома. Ничего общего с жилищами тех крестьян-холостяков, в которых мне уже довелось побывать. На подоконнике небольшие горшки с цветами, повсюду книги, и не только о лечении мастита у коров или размножении животных. Среди прочих – целая полка психологических исследований. Дом был маленький. Центральная комната с большим обеденным столом посередине, клеенка на котором истерлась только в одном месте от слишком частого соприкосновения с губкой – лицом к телевизору и спиной к печке. Можно представить, как зимними вечерами, вернувшись из хлева, он любит ужинать, глядя восьмичасовые новости и грея спину.