Мари
Шрифт:
И вот теперь они довольно быстро стали приходить в себя, ибо те, кто выжил, приобрели иммунитет к лихорадке.
Как можно выразить радость, какую я испытывал, когда видел, как Мари, уже стоявшая на краю могилы, возвращалась к жизни, к состоянию чудесной женственности?.. В конце концов мы не так уж далеки от первобытного человечества, когда первой обязанностью мужчины было кормить женщин и детей, и я думаю, что кое-что от этого инстинкта осталось у нас и сейчас. Во всяком случае я уверен, что никогда не испытывал большего удовольствия, чем тогда, когда любимая мною женщина, бледная, умиравшая от голода женщина, ела и ела пищу, которую давал ей я, которая на протяжении недель питалась Бог знает чем…
Первые несколько дней мы не разговаривали много, только на насущные темы дня. Впоследствии, когда Марэ и его дочь достаточно окрепли, мы завели серьезный разговор. Начал его он с того, что спросил меня, как мне удалось отыскать их.
— Счастье ваше, что вам не подчинились, минхеер, — сказал я, на что он ничего не ответил.
Тогда я рассказал историю получения письма и о моей отчаянной гонке в Порт-Элизабет, где мне удалось поймать бриг «Семь звезд» до его отплытия. Также я рассказал об удачной покупке фургонов и о находке проводницы в их лагерь, которого мне удалось достичь буквально за несколько часов до того, когда было бы слишком поздно…
— Это великий подвиг, — сказал Анри Марэ, вынимая трубку изо рта, ибо среди привезенных мною товаров был и табак. — Но… скажи мне, Аллан, почему сделал ты все это ради спасения того, кто так невежливо обошелся с тобой?
— Я это сделал ради той, которая всегда обращалась со мной вежливо, — и я кивнул в сторону Мари, занятой мытьем посуды на некотором расстоянии от нас.
— Я понимаю, Аллан… Но ведь ты знаешь, что она обручена с другим…
— Я знаю, что она обручена со мной и ни с кем другим, — горячо ответил я, добавив:
— Умоляю, скажите, где этот другой? Если он жив, то почему я не вижу его здесь?
— Нет, его здесь нет, — ответил Марэ странным голосом. — Правда то, что Эрнан Перейра оставил нас за две недели до того, как прибыл сюда ты. У него оставалась лошадь и он с двумя принадлежавшими ему готтентотами поехал назад по тропе, по которой мы сюда прибыли, чтобы попытаться найти помощь. С того времени мы ничего о нем не слышали.
— Действительно, странно… А как же он предполагал найти по дороге пищу?
— У него было ружье, вернее, у всех троих были ружья и около сотни патронов, которые избежали действия огня.
— С сотней патронов, экономно их расходуя, ваш лагерь мог бы быть обеспечен пищей в течение месяца, а может быть и двух, — заметил я. — Однако он ушел прочь со всем этим снаряжением, чтобы найти помощь?
— Это именно так, Аллан… Мы умоляли его остаться, но он не хотел… И кроме всего, ведь патроны являлись его личной собственностью… Вне всякого сомнения он думал, что поступает как можно лучше, в особенности поскольку Мари не чужая для него, — добавил многозначительно он.
— Ладно, — ответил я, — но ведь, кажется, это я оказал вам помощь, а не Перейра. Также, между прочим, минхеер, я принес вам деньги, снятые моим отцом с вашего счета, и каких-нибудь 500 фунтов моих собственных денег, или вернее то, что осталось от них в товаре и золоте… Кроме того, Мари не отказывает мне. Скажите тогда, кому из нас она принадлежит?
— Должно бы казаться, что тебе, — медленно сказал он, — потому что ты проявил себя таким верным и не будь тебя, она лежала бы теперь там, — и он указал на могильные холмики, покрывавшие кости большинства участников экспедиции. — Да, да, казалось бы, что она должна быть твоей, кто дважды спас жизнь ее, а один раз также и мою…
Теперь я думаю, что он заметил на моем лице радость, которую я не мог скрыть, ибо он тут же торопливо добавил:
— Однако, Аллан, несколько лет назад я поклялся на Священной Книге перед Богом, что никогда по моей воле моя дочь не выйдет замуж за англичанина, будь он даже самым лучшим из всех англичан… К тому же, как раз перед выездом из Колонии, я снова поклялся в присутствии ее и Эрнана Перейры, что не отдам ее замуж за тебя, так что разве я могу нарушить мою клятву, не правда ли? Если бы я это сделал, добрый Бог отомстил бы мне…
— Кое-кто может подумать, что, когда я пришел сюда, добрый Бог уже был на пути мести вам за то, что вы придерживались этой зловещей клятвы, — ответил я горько, в свою очередь бросив многозначительный взгляд на могилы.
— Да, вполне возможно, что и так, Аллан, — ответил он без гнева, ибо все эти переживания пробудили в нем рассудительное расположение духа, по крайней мере, на некоторое время. — Однако, пути его неисповедимы, не правда ли?
Теперь мой гнев выплеснул из меня и, вставая, я сказал:
— Вы думаете, минхеер Марэ, что, несмотря на любовь между нами, которая, вы знаете это, является верной и глубокой, и несмотря на то, что я один, только я один сумел вырвать вас обоих, да и остальных, из когтей смерти, вы надеетесь, что я никогда не женюсь на Мари? И вы уверены, что она будет выдана замуж за хвастуна, который бросил ее в беде?
— А что, если я думаю именно так, Аллан?
— А то: хоть я еще и молод, что вам прекрасно известно, я являюсь человеком, способным думать и действовать самостоятельно. Кроме того, здесь я — хозяин: у меня и скот, и ружья и слуги. Итак, я возьму Мари, а если кто-нибудь попытается остановить меня, я сумею защитить себя и ее!
Эта смелая речь, казалось, не удивила его и не заставила дурно обо мне подумать. Он смотрел на меня некоторое время, поглаживая в раздумье свою длинную бороду, затем ответил:
— Я осмелюсь сказать, что в твоем возрасте я играл бы такую же игру, и это правда, что все имущество здесь находится в твоем кулаке… Но, как бы сильно ни любила она тебя, Мари не уедет с тобой, бросив своего отца умирать от голода.
— Тогда вы можете ехать с нами, как мой тесть, минхеер Марэ. Во всяком случае уж наверняка я не уеду отсюда, оставив ее умирать голодной смертью.