Чтение онлайн

– Успокойтесь, сударыня, – улыбнулась она, – я не скажу вам ничего такого, что расстроило бы вас.

У госпожи де Невер вырвался вздох огромного облегчения, и она прошептала:

– Я читаю на вашем лице, что могу надеяться. Быть может, вы видели Аврору?

Теперь принцесса была уже достаточно подготовлена к известию о близком счастье.

– Я видела мадемуазель де Невер сегодня утром, – ответила Хасинта. – Скоро вы сможете обнять ее, сударыня.

– О Боже, но почему же она медлит? Ведь судьба так переменчива! Я не успокоюсь, пока не обниму свою дочь.

– Вам нечего бояться, она вне опасности.

– А… он? – спросила госпожа де Невер почти с той же тревогой, с какой она говорила об Авроре. – Видели ли вы господина де Лагардера?

– Как вы можете сомневаться? Он сам вернет вам вашу дочь.

– Благодарение Богу!.. Мои дети нашлись! Добрая моя Хасинта, скажите же, когда я смогу их увидеть?

– Как только пожелаете, сударыня; они ждут вас.

– Где? Скорее, скорее! Ведите меня! Почему вы мне раньше не сказали?

Басконка сочла нужным объясниться:

– И ради вас, и ради них. Потрясение не должно было оказаться слишком сильным. Идемте же.

– Вы отсрочили мое счастье на несколько минут, а минуты иногда кажутся веками!..

Они тронулись в путь. Не пройдя и двух сотен шагов, конь госпожи де Невер заржал; басконка протянула руку к рощице.

– Они здесь, сударыня, – промолвила она.

– Аврора! Анри! Дети! – закричала принцесса так громко, как только могла.

– Мы здесь! – ответили ей два голоса.

И мать раскрыла объятия. В эту минуту три существа слились в одно; слышались только звуки поцелуев.

Нужно ли говорить, что в тот день харчевня прекрасной басконки приобрела необычный вид? Ее владелице не было и дела до простых путешественников; она заботилась лишь о том, чтобы ее друзья чувствовали себя как дома и ни в чем не нуждались.

Антонио Лаго на время расстался со своим кинжалом – грозным оружием басков, становящимся страшным в его руках; придется ему несколько дней полежать без дела. Видя, как баск помогает своей сестре, можно было подумать, что этот мирный обитатель гор никогда не покидал харчевни, а чудеса храбрости и самопожертвования, совершенные им, были делом рук какого-то его близнеца.

Госпожа де Невер перестала грустить, и ее бледные щеки вновь порозовели. Голова Авроры, сидевшей у ног матери, покоилась на ее коленях; принцесса гладила белокурые волосы дочери, каждую минуту наклоняясь поцеловать их.

Шаверни и донья Крус являли собой не менее прекрасную картину, хотя и в несколько ином роде. Их жизнерадостный нрав не позволял им предаваться меланхолии.

Теперь, когда вокруг было столько счастья, принцесса могла только улыбаться; она жадно смотрела на людей, которые любили друг друга так, как и она умела когда-то любить – то есть той любовью, для которой боль и горе становятся пробным камнем, и которую не может разрушить ничто в мире.

– Анри, сын мой, – сказала госпожа де Невер, – расскажите мне обо всем, что вы пережили и что выстрадали.

– Не просите его об этом, матушка, он вам расскажет о чужих подвигах, а о себе умолчит. Спросите лучше Флор или господина де Шаверни; только они тоже о себе ничего не скажут.

– К чему обращаться к прошлому? – произнес Лагардер. – Будем думать о настоящем, о будущем. Зло, которого больше нет, благословенно, ведь оно закалило наши души и связало их навсегда.

– Это правда, – одобрительно сказала Аврора, нежно улыбаясь ему, – но если уж мы остались невредимы, Анри, и победили несчастье, то разве не приятно обернуться назад? И уж коль об этом зашла речь, то мне пришло в голову одно желание, которое вы, наверное, сочтете безрассудным. Но вы бы выполнили его без колебаний, если бы знали, как для меня это важно.

– Говорите, дорогая, – ответил шевалье. – И если это зависит только от меня, оно будет исполнено.

– И Флор тоже будет довольна, – прибавила мадемуазель де Невер. – Но я все-таки не решаюсь вам сказать…

– Смелее, Аврора, не бойтесь. Ваше желание не может быть безрассудным, почему же оно должно быть плохо принято?

– Ну что ж! Анри, я хочу снова увидеть то подземелье, в котором мы встретили лишь новые страдания, хотя надеялись обрести там свободу.

– Я позволю вам это лишь в том случае, если сама буду сопровождать вас, – вмешалась в разговор принцесса.

– Что ж, матушка, идемте с нами. Вы ведь хотите понять, что мы выстрадали и почему нам так радостно вновь быть свободными; а еще вы сможете сами судить о том, что для нас сделали Хасинта и ее брат.

Антонио Лаго с охапкой факелов встал во главе шествия, к которому присоединился и Навай, и скоро все углубились в узкий проход, ведший в подземелье.

Аврора и донья Крус были чрезвычайно взволнованы. Они прижимались к своим женихам, мысленно вновь переживая страшные часы, проведенные между жизнью и смертью.

Шаверни хотел, чтобы баск рассказал о том, что здесь произошло, но тот приписывал все заслуги Флор, которая, в свою очередь, от них отказывалась. Даже мадемуазель де Невер не удавалось их урезонить, чтобы объяснить, что же в действительности совершил каждый из них.

– Ты ничего не видела, – говорила донья Крус. – Ты была в обмороке, и Антонио нес тебя на руках, как ребенка; пока он в кровь обдирал себе пальцы, чтобы расчистить нам путь, ты без сознания лежала вот здесь…

– Да, – подтвердил баск, невольно содрогнувшись, – а потом вы заставили ее идти во сне, как лунатика. Я никогда в жизни не испытывал страха, но когда увидел, что мадемуазель де Невер идет, вытянув руки, вся, как натянутая струна… она уверенно ступала в темноте и ни разу не споткнулась, а ведь вокруг было не видно ни зги!.. Я чуть не задрожал. В этом было что-то таинственное, чего я никогда, наверное, не пойму.

Цыганке пришлось рассказать, как силой своей воли и с помощью нескольких заклинаний, в тайну которых она была посвящена с детства, ей удалось заставить Аврору идти, когда та не могла держаться на ногах, и даже указывать остальным путь в кромешной тьме.

Герцогиня Неверская дрожала, слушая их, и испугалась еще больше, когда Лаго привел их к гулкому водопаду и рассказал о своей страшной схватке с принцем Гонзага на краю зияющей пропасти, отверстой в вечность.

Лагардер, конечно же, знал, что Антонио способен на самопожертвование, но все же с трудом верил своим ушам.