Чтение онлайн

Ничего не понимающий Бартон вышел из магазина и пошел по тротуару, держа руки в карманах. Яркое солнце заливало улицу своими лучами. На другой стороне улицы расположился небольшой продовольственный магазин. Бартон напряг память: что там было раньше? Что-то другое. Наверняка не продуктовый магазин. Но что?..

Кожевенный магазин. Ботинки, седла, прочие товары из кожи. Да, именно так: «Кожевенные товары Дойла. Выделанные кожи, дорожные сумки». Бартон однажды купил там пояс отцу в подарок.

Он перешел на другую сторону и направился к магазину. Над аккуратными горками фруктов жужжали мухи. Запыленные консервные банки, гудящий холодильник где-то сзади, проволочная корзина с яйцами.

Полная женщина средних лет вежливо кивнула ему:

– Чем могу служить?

У нее была располагающая улыбка.

– Простите, что беспокою вас, – хрипло сказал Бартон. – Когда-то я жил в этом городе и сейчас ищу здесь одно место.

– Какое?

– Магазин… – Он уже боялся продолжать. – «Кожевенные товары Дойла». Это название вам что-то говорит?

Лицо женщины выражало только удивление.

– А где он был? На улице Джефферсона?

– Нет, – буркнул Бартон. – Здесь, на Мэйн-стрит. На том месте, где я сейчас стою.

Удивление сменилось страхом.

– Не понимаю. Я живу здесь с детства, моя семья поставила этот дом и основала магазин еще в восемьсот девяносто девятом году. Я живу здесь всю свою жизнь.

Бартон попятился к двери.

– Понимаю… – пробормотал он.

Обеспокоенная хозяйка магазина шла за ним следом.

– Может, вы перепутали место? Может, вам нужно в другой город? Когда, вы сказали…

Ее голос умолк, когда Бартон оказался на улице. Подойдя к дорожному указателю, он машинально прочел на нем: улица Джефферсона.

Значит, это не Мэйн-стрит, он перепутал улицы. Надежда вновь ожила в его душе: да, он просто перепутал улицы. Магазин Дойла был на Мэйн-стрит, а это улица Джефферсона. Бартон быстро огляделся: где может быть Мэйн-стрит? Он пошел сначала медленно, потом все быстрее, повернул за угол и оказался в небольшом переулке, где по обе стороны стояли угрюмые бары, дешевые меблирашки и табачные лавки.

Бартон остановил первого же прохожего.

– Где здесь Мэйн-стрит? – нетерпеливо бросил он. – Я ищу Мэйн-стрит.

Худое вытянутое лицо прохожего отразило явную подозрительность.

– Отстаньте, – сказал он и быстро зашагал прочь.

Какой-то пьяный бродяга, подпиравший сожженную солнцем стену бара, громко рассмеялся.

Бартон споткнулся от страха. Он остановил еще одного человека – молодую девушку, спешившую с каким-то пакетом под мышкой.

– Мэйн-стрит! – выдавил он. – Где Мэйн-стрит?

Девушка рассмеялась и быстро прошла мимо. Метрах в десяти остановилась и крикнула:

– Здесь нет такой улицы!

– Нет здесь никакой Мэйн-стрит, – буркнула пожилая женщина, качая головой, другие поддержали ее, даже не замедляя хода.

Пьяный снова засмеялся, а потом рыгнул.

– Нет Мэйн-стрит, – с трудом выговорил он. – Они говорят вам святую правду. Все здесь знают, что такой улицы нет.

– Должна быть! – в отчаянии вскричал Бартон. – Должна!

Он остановился перед домом, в котором родился. Точнее, это был не тот дом, а большой отель вместо маленького бело-красного одноэтажного домика. Кроме того, улица называлась не Сосновой, а Фэйрмаунт-стрит.

Тогда он пошел в редакцию газеты. Теперь это была не «Миллгейт уикли», а «Миллгейт таймс», и размещалась она не в сером бетонном здании, а в покосившемся от старости двухэтажном деревянном доме. Когда-то в нем жили.

Бартон вошел.

– Чем могу служить? – дружелюбно спросил молодой человек, сидевший за стойкой. – Хотите дать объявление? – Он вытащил блокнот. – А может, подписаться?

– Мне нужна информация, – ответил Бартон. – Хотелось бы взглянуть на старые комплекты – меня интересует июнь двадцать шестого года.

Молодой человек заморгал. Это был симпатичный толстячок в белой рубашке с расстегнутым воротником, отутюженных брюках и с аккуратно подстриженными ногтями.

– Двадцать шестого? Боюсь, что все…

– Все-таки проверьте! – скрипнул зубами Бартон. Он бросил на стойку десять долларов. – И побыстрее, если можно!

Молодой человек сглотнул слюну, мгновение поколебался, а потом метнулся куда-то, словно испуганная крыса.

Бартон сел за стол и закурил. Когда он прикуривал вторую сигарету, парень вернулся. Лицо его покраснело от натуги, он тащил массивный том.

– Есть, – сообщил он, с грохотом хлопнул подшивку на стол и с облегчением выпрямился. – Хотите еще чего-нибудь? Только…

– Спасибо, – фыркнул Бартон.

Трясущимися руками он принялся листать старые пожелтевшие страницы. 16 июня 1926 года, день его рождения. Он нашел его, отыскал колонку рождений и смертей и торопливо просмотрел ее.

Все оказалось на месте: черные буквы на пожелтевшей бумаге. Водя вдоль строк пальцем, он беззвучно шевелил губами. Имя его отца перепутали: Дональд, а не Джо. Адрес был иной: Фэйрмаунт-стрит, 1386, вместо Сосновая, 1724. Имя матери Сара, а не Рут. Однако главное там было. Теодор Бартон, 3050 граммов, окружной госпиталь. Впрочем, и тут напутали. Все было перепутано.

Закрыв том, Бартон отодвинул его.

– Я хотел бы еще один комплект. Принесите мне газеты за октябрь тридцать пятого года.

– Минуточку, – ответил парень, вышел и вскоре вернулся.

Октябрь 1935 года, когда его семья продала дом и уехала вместе с ним в Ричмонд. Бартон снова уселся за стол и начал медленно перелистывать страницы. В номере за 9 октября он нашел свою фамилию, быстро пробежал взглядом страницу, и сердце его замерло. Да что там сердце – само время остановилось!