Мария
Шрифт:
Через некоторое время Мария, очевидно, совсем перестала бояться. Заметив, что я уже не опасаюсь горячего нрава коня, она сказала мне тихонько, так, чтобы не могла услышать мама:
– Сейчас я подстегну его, только разочек.
– Будь осторожна, не советую.
– Один только разочек, чтобы ты увидел, как все просто. Ты несправедлив к караковому, ведь ты больше любишь своего серого.
– Ну, раз караковый так тебя любит, теперь будет по-другому.
– На нем ты ездил в ту ночь за доктором.
– Ах, верно! Какой превосходный конь.
– И после всего ты не ценишь его по заслугам.
– Ты тоже, раз хочешь хлестнуть его ни за что ни про что.
– Вот увидишь, это все пустяки.
– Осторожно, осторожно, Мария! Прошу тебя, отдай мне хлыст.
– Ладно, оставим на после, когда выедем в открытое поле.
И она рассмеялась, увидев, в какую тревогу повергла меня ее затея.
– В чем дело? – спросила мама, поравнявшись с нами, после того как я намеренно замедлил бег коня.
– Ничего, сеньора, – ответила Мария. – Просто Эфраин все еще боится, что лошадь сбросит меня.
– Ну, если ты… – начал было я, но она, подавая знак, чтобы я замолчал, незаметно прижала к губам рукоять хлыста и тут же отдала его мне.
– А что это ты так расхрабрилась сегодня? – спросила мама. – В прошлый раз ты испугалась, когда села на эту лошадь.
– И пришлось заменить ее, – подхватил Фелипе.
– Вы меня совсем застыдили, – сказала Мария и, зардевшись, взглянула на меня. – Ведь сеньор поверил, будто смелей меня нет никого.
– Так, значит, сегодня ты не боишься? – снова спросила мама.
– Правду говоря, боюсь, – призналась Мария. – Но не так, как раньше. Лошадь стала послушней, а кроме того, есть кому укротить ее, если она взбунтуется…
Когда мы выехали в пампу, солнце, прорвавшись сквозь туман, затянувший горы у нас за спиной, уже разливало золотистое сияние по лесам, которые, то извиваясь длинной лентой, то сбиваясь отдельными массивами, оживляли однообразие равнины. Мы переезжали вброд речушки, и они, сверкая под солнечными лучами, терялись в темноте лесов, а петлявший вдали Сабалетас казался струей жидкого серебра, окаймленной синеватыми зарослями.
Мария опустила вуаль на лицо; сквозь колеблемый ветром небесно-голубой газ я видел порой устремленные на меня глаза, и перед ними меркла вся роскошь окружающей нас природы.
Проехав через равнину, мы углубились в густые леса. Долгое время ни я, ни Мария не произносили ни слова; только Фелипе болтал без умолку, расспрашивая маму обо всем, что встречалось по пути.
Мария, улучив минуту, когда мы оказались рядом, спросила:
– О чем ты задумался? Ты опять стал печален, как вчера вечером. Значит, эта неприятность и в самом деле очень серьезна?
– Я о ней и не думал, ты заставила меня забыть обо всем.
– А этот ущерб непоправим?
– Возможно, все уладится. Сейчас я думал о счастье Браулио.
– Только о его счастье?
– Мне легче представить себе счастье Браулио. С сегодняшнего дня он будет бесконечно счастлив. А я должен уехать, должен покинуть тебя на долгие годы.
Она слушала, не глядя на меня, а когда подняла наконец глаза, я увидел, что радостный блеск, озарявший их утром, не погас. Откинув вуаль, она снова спросила:
– Так ущерб не очень велик?
– А почему ты все твердишь о нем?
– Не догадываешься? Значит, только мне это пришло в голову? Ну что ж, тогда не буду посвящать тебя в свои мысли. Лучше уж сердись, видя, как я радуюсь после всего, что ты рассказал мне вчера.
– Тебя это известие обрадовало?
– Сначала огорчило, когда ты рассказывал, но потом…
– Что потом?
– Я стала думать по-другому.
– И вместо огорчения почувствовала радость?
– Не совсем так, но…
– Стала такой, как сегодня.
– Я ведь говорила. Я знала – тебе не понравится мое настроение, и я не хочу, чтобы ты считал меня дурочкой.
– Тебя? Неужели ты воображаешь, что это возможно?
– Почему же нет? Я, как всякая другая девушка, способна легкомысленно отнестись к серьезным вещам.
– Нет, ты не способна.
– Да, сеньор, да, по крайней мере, ты будешь так думать, пока я не оправдаюсь перед тобой. Но поговорим немного с мамой – боюсь, она будет недовольна, что ты слишком много болтаешь со мной, а я тем временем наберусь храбрости, чтобы рассказать тебе обо всем.
Так мы и сделали, но через четверть часа наши лошади уже опять шли рядом. Мы снова выехали в поле и увидели белеющую вдали колокольню церкви и красные черепичные кровли среди зеленых густых садов.
– Говори же, Мария, – сказал я.
– Вот видишь, ты сам хочешь, чтобы я оправдалась. А если оправдание окажется недостаточным? Лучше бы мне было скрыть свою радость, но раз ты сам не захотел научить меня притворяться…
– Как мог я учить тебя тому, чего сам не умею?
– Прекрасная у тебя память! Забыл уже, что ты говорил мне вечером? Вот я и воспользуюсь этим уроком.
– С сегодняшнего дня?
– В эту минуту – нет, – отвечала она, сама смеясь над своими попытками быть серьезной. – Послушай, я никак не могла не радоваться сегодня. Вчера вечером когда мы расстались, я подумала, что неприятность, которая постигла папу, может привести… Ох! Что бы он подумал обо мне, если бы узнал?…
– Объясни же, в чем дело, и я скажу тебе, что он подумает.