Марш Акпарса
Шрифт:
Шигонька сказал правду: путь до устья Кокшаги оказался легким. Ладья, взятая у монаха, на ходу быстра, послушна. Неслась она по течению, как стрела. Ешка с Санькой сидели на веслах,
Шигоня — на руле, Ирина примостилась под навесиком на носу.
Перед отъездом Шигонька сказал Ешке:
— Отныне про Большую палку забудь. Понесем мы диким людям токмо правдивое слово свое, трудовые руки свои да чистое сердце. И тогда они примут нас и полюбят и в молитвы наши поверят.
В первый день пути Ирина с радостью оглядывала волжские берега. Зверь ли вышел на водопой, человек ли идет на рыбный лов — все после унылой и однообразной скитской жизни радовало Ирину.
На другое утро, проплывая мимо крутого горного спуска. Шигонька сказал Саньке:
— Откос этот запомни на всякий случай. За ним земли известного тебе Аказа Тугаева. Пред тем, как сюда забраться, был я у него, это он попросил меня найти тебя. Велел побывать. Даст бог — вернемся, заедем.
Слова эти всколыхнули в душе девушки прежние, притихшие от времени чувства. И такая нестерпимая грусть заполнила все существо ее, что только в песне и можно вылить эту мучительную тоску. Спокойные утренние воды далеко разносят грустный девичий голос:
Спой, кукушечка, «Ку-ку»,
Прогони мою тоску —
Сколько лет нежданной, ей.
Гостьей быть в душе моей?
Вон осиною с угора На меня она глядит.
Из соснового из бора Плачем иволга летит На песчаном на откосе Лежит павшая сосна...
Но не спела мне кукушка Почему молчит ома?
Слушают песню люди, каждый думает о своем. Санька смотрит на сестру и знает, отчего она запела свадебную песню невесты. Девке давно пора бы спеть ее перед женихом, только... Ах, нет у сестры доли, нет. А у тебя, Санька?
У Шигоньки иная дума. Об утраченной власти думает Шигонь- ка, о молодом царе Иване, о том, как бы снова встать около трона. «Ах, хоть бы скорее издохла эта царица»,—мелькает в голове Шигоньки. Он, бедный, еще не знает, что Елены уже нет в живых — извели ее бояре ядом.
Тяжелее всех на душе у Ешки. Ведь подумать только — целую кадку меда оставили в скиту, сколько бы из этого меда бражки сварить можно!
К устью Кокшаги приплыли под вечер. Неприветливо встречала лесная река незваных пришельцев, из-за лесов хмурилась густыми темными тучами, дышала упругим ветром.
— Ночью гроза будет,— сказал Шигонька.— придется к берегу приставать.
Лодку вытащили на песок, укрыли ветками. Ешка и Санька ушли с сеткой ловить рыбу, Шигонька взялся сооружать шалаш, Ирина развела костер, приготовила котелок.
Через час вернулись с рыбой Санька и Ешка.
— В тех скитских озерах рыбы было предостаточно,— сказал Санька,— но в сей реке лесной, пожалуй, поболе будет. Богатая река!
Поужинав, забрались в шалаш и уснули. Ешку оставили на сторожах.
Шигонька оказался прав. Наутро пронесся ливень с грозой — короткий, но сильный. Перед этим долго на ночном небе бесновались молнии, рвали темно-синюю мглу и, казалось, тонули в бушующей Волге. При каждой вспышке Ешка истово крестился, дрожа всем телом.
После рассвета гроза прошла, и скоро деревья в лесу и прибрежные травы предстали перед утренним солнцем свежими, умытыми и яркими, источая легкий и радостный запах. С листьев на землю падали крупные капли прошедшего дождя, над рекой курился легкий парок.
— Какое великолепие, пропади оно пропадом! — восхищался Ешка.— Сказано: после грозы да водворится тишина.
— Добрая примета,— заметил Шигонька.—Будет начало подвига нашего грозным, зато в конце бог сулит добро и благополучие.
Ирина молча наслаждалась радостью теплого, летнего утра. Санька готовил ладью в путь.
Позавтракав все той же ухой, помолившись богу, тронулись в неведомый путь по Кокшаге.
Сразу же начались леса. Они густо обступали песчаные берега реки, и чем дальше продвигалась лодка, тем непроходимее казались темно-зеленые дебри.
Сначала все думали, что плыть против течения будет трудно, но встречного движения воды было почти незаметно. Особенно когда
лодка минула песчаные берега. Здесь лесная вода была совсем спокойной. Она отражала в себе все: и темные ели, и ивы, склоненные над ней, и лодку, плывущую по зеркальной глади, и гребцов. Мир лежал в глубине вод, будто перевернутый вверх дном.
Вначале берега были безлюдны, но скоро начали показываться первые признаки присутствия человека. Навстречу лодке по реке плыл старый долбленый челн, бока его прогнили, он полузатонул — видно, хозяин давно бросил его. На отлогих берегах видны были следы недавних костров, пни недавно срубленных деревьев. Скоро должен был встретиться человек.
Это случилось на второй день пути. Шум и человеческие голоса первой услышала Ирина.
— Стойте,— шепнула она,— люди.
Перестали грести Санька и Шигонька. Ешка, сидевший на руле, приставил к уху сложенную лодочкой ладонь. И верно: вдали слышались голоса людей. Шигонька кивнул головой — и Ешка направил ладью ближе к берегу. Осторожно продвигаясь около ивняка, склоненного над водой, лодка готова была при первых же признаках опасности нырнуть в кусты.
Скоро река повернула круто влево, течение ее на повороте было заметнее: струи с глухим рокотом ударялись в правый берег и подмывали его, иногда с крутого берега падали в воду широкие пласты земли.
Еще несколько легких ударов весла — и лодка вышла из-за поворота. И тут все увидели человека. Он стоял на самой середине реки в маленькой лодке, с шестом в руках. Ешка рванул руль влево— и лодка сразу нырнула в прибрежные ивы. Из-за кустов они увидели, что человек находится около своеобразной плотины, перегородившей всю реку. От берега до берега на воде были поставлены козлы из скрещенных и связанных между собой жердей. На козлы поперек реки положены другие жерди, к которым привязаны ели, спущенные вершинами в воду. Посреди плотины видна протока с натянутой дугой березовых поплавков. Там, под водой, сеть.