Чтение онлайн

В следующем своем номере «Парфенон» сам себя погладил по головке за всю ту шумиху, которую ему удалось произвести, и насмехался над сэром Джоном Вэлью, причем смерть Бриссендена эксплуатировалась чисто по-торгашески. Распространенная газета, расходившаяся в количестве полумиллиона экземпляров, напечатала оригинальный экспромт Элен Деллы Дельмар, в котором она осмеивала Бриссендена и издевалась над ним. Кроме того, она разразилась еще и пародией на него.

У Мартина много раз были причины радоваться смерти своего друга. Ведь Бриссенден так ненавидел толпу, а тут самое лучшее, самое святое для него, было брошено на поругание толпы. Ежедневно производилась вивисекция красоты. Все глупцы, примазавшись к славе Бриссендена, выступали в печати, навязывая публике свою собственную ничтожную личность. Одна газета писала: «Мы получили письмо от одного господина, который недавно предложил такую же поэму, только еще лучше». Другая газета, упрекая Элен Деллу Дельмар за ее пародию, совершенно серьезно писала: «Несомненно, мисс Дельмар, сочиняя эту вещь, желала пошутить и отнеслась к автору „Эфемериды“ далеко не с тем уважением, с каким один великий поэт обязан относиться к другому, может быть, величайшему поэту нашей эпохи. Завидует ли ему мисс Дельмар или нет, этого мы не знаем, но можем с уверенностью сказать, что она, как и тысячи других, очарована „Эфемеридой“ и, быть может, наступит день, когда она будет стремиться подражать ей».

Против «Эфемериды» начали говорить проповеди священники, один, слишком явно защищавший ее, был изгнан из лона церкви за ересь. Великая поэма дала обществу повод для развлечений. Поэты-юмористы и карикатуристы с жадностью ухватились за нее; в светской хронике еженедельников появились всевозможные шутки: сообщалось, что Чарли Френшэм по секрету сказал Арчи Дженнигсу, что после пяти строчек «Эфемериды» способен поколотить калеку, а от десяти ее строк можно утопиться.

Мартину не было смешно, но и не скрежетал от злости зубами. Он испытывал глубокую грусть. В сравнении с крушением всего его внутреннего мира и любви, стоявшей для него превыше всего, духовная несостоятельность журналов и милой публики казалась пустяком.

Бриссенден был совершенно прав в своих суждениях о журналах, а он, Мартин, провел много лет в бесплодном труде, чтобы самому прийти к этому же заключению. Журналы были именно такими, как их описывал Бриссенден, и даже хуже. Ну, что ж — он конченый человек, утешал Мартин себя. Он парил в небесах и упал в вонючее болото. Картины Таити — чистого, светлого Таити — стали посещать его все чаще. Тут были и низкие острова Паумоту, и высокий Маркизский архипелаг; часто Мартин видел себя то на торговой шхуне, то на маленькой хрупкой лодочке; он потихоньку уплывал на рассвете, переезжая через риф у Папеэты и пускаясь в длинный путь через жемчужные атоллы Нукухивы и к бухте Тайохаэ. Там встретит его Тамари, который, Мартин это знал, зарежет свинью в честь его приезда, а увешанные цветочными гирляндами дочери Тамари схватят его за руки и со смехом и песнями обвешают гирляндами. Южные моря манили его, и он знал, что рано или поздно откликнется на их зов.

Но пока он продолжал машинально плыть по течению, возвращаясь мысленно к прошлому и отдыхая после долгого своего пребывания в царстве науки. Когда «Парфенон» прислал ему чек на триста пятьдесят долларов, он отдал его местному нотариусу, ведавшему делами Бриссендена, для передачи семейству последнего. Мартин взял с нотариуса соответствующую расписку и одновременно дал тому расписку в получении им когда-то от Бриссендена ста долларов.

Вскоре Мартин перестал посещать японский ресторан. Как раз в тот момент, когда он перестал бороться, благоприятный ветер подул в его сторону. Но он подул слишком поздно. Без малейшего радостного трепета вскрыл Мартин тоненький конверт от «Миллениума», посмотрел на чек в триста долларов и сообразил, что это гонорар за принятый журналом рассказ «Приключение». Все до единого долги Мартина, включая и долг ломбарду с его ростовщическими процентами, не превышали ста долларов. После того как Мартин заплатил все до последнего гроша, даже ту сотню, на которую дал расписку нотариусу Бриссендена, у него в кармане осталось еще более ста долларов. Он заказал портному костюм и стал ходить в лучшие кафе. Он все еще жил в своей маленькой комнате у Марии, но соседские дети, при виде его нового платья, перестали из-за заборов и с крыш дровяных сараев кричать ему вслед «бродяга» и «лентяй».

Журнал «Ежемесячник Уоррена» приобрел за двести пятьдесят долларов его коротенький гавайский рассказ «Вики-Вики». «Северное обозрение» напечатало «Колыбель красоты», а «Журнал Макинтоша» принял «Гадалку» — стихотворение, посвященное Мэриен. Редакторы и критики вернулись после летних отпусков, и рукописи прочитывались быстро. Но Мартин не мог понять, почему им всем пришла странная фантазия принимать те же вещи, которые они отвергали в течение двух лет. Ни одно из его произведений еще не было напечатано. Он нигде не был известен, кроме Окленда, да и здесь те немногие, кто думали, что знают его, считали его ярым социалистом. Ничем нельзя было объяснить этот внезапный интерес к его сочинениям и такую их востребованность. Это был просто какой-то фокус судьбы.

После того как «Позор солнца» был забракован многими журналами, Мартин последовал отвергнутому им сначала совету Бриссендена и решил предложить его книгоиздательству. Сначала последовало несколько отказов, но потом «Синглтри, Дарнлей и Ко» приняли эту вещь и обещали напечатать ее полностью. Когда Мартин попросил аванс в счет авторского гонорара, издательство ответило ему, что обычно этого не делают, так как подобные книги редко окупаются; издатели сомневались в успехе книги и не рассчитывали продать более тысячи экземпляров. Мартин подсчитал, сколько он заработает при таких условиях. При розничной продаже по одному доллару за экземпляр и авторском гонораре в пятнадцать процентов книга принесет ему сто пятьдесят долларов. Он решил, что если бы снова принялся за писание, то ограничился бы теперь беллетристикой. За «Приключение», которое было в четыре раза короче «Позора солнца», «Миллениум» заплатил ему вдвое больше. В общем, заметка, которую он давным-давно прочитал в газете, оказалась в конце концов правдой. Первоклассные журналы действительно платили сразу и платили хорошо. «Миллениум» заплатил ему не по два, а по четыре цента за слово. Кроме того, они брали хорошие вещи — ведь приобрели же они его произведения. При этой мысли Мартин усмехнулся.

Он написал «Синглтри, Дарнлею и Ко», предлагая им продать свои авторские права на «Позор солнца» за сто долларов, но издательство не решилось пойти на риск. В этот момент Мартин не нуждался в деньгах: еще некоторые из его позднейших рассказов были приняты и он получил за них гонорар. Он даже открыл текущий счет в банке, и по уплате всех долгов оказался обладателем нескольких сот долларов. Рассказ «Запоздалый», после того как его отвергли в нескольких журналах, наконец был принят издательством «Мередит-Лоуэл и Ко». Мартин вспомнил про пять долларов, которые ему дала Гертруда, и про свое обещание вернуть ей эту сумму во сто крат. Он написал в издательство и попросил аванс в пятьсот долларов в счет авторского гонорара. К его удивлению, с обратной почтой пришел на эту сумму чек, сопровождаемый контрактом. Мартин разменял его на золотые монеты, по пять долларов каждая, и позвонил Гертруде, что желает ее видеть.

Она пришла к нему запыхавшись, так она торопилась. Предчувствуя беду, она сунула в свою сумочку те несколько долларов, которые у нее были; она была уверена, что с ее братом случилась какая-то беда. Рыдая, она бросилась ему на шею, протягивая ему сумочку.

— Я бы и сам к тебе пришел, — сказал Мартин, — но не хотел нарваться на скандал с мистером Хиггинботамом, а без этого дело бы не обошлось.

— Он через некоторое время успокоится, — стала уверять Гертруда, в то же время недоумевая, что такое стряслось с Мартином. — Ты бы лучше сначала поступил на место, устроился. Бернард любит, когда люди живут честным трудом. Эти статьи в газетах вывели его из себя. Я прежде никогда не видела его таким злым.

— Нет, я места искать не собираюсь, — сказал Мартин, улыбаясь. — Можешь ему это сказать от меня. Мне место не нужно, и вот тебе доказательство.

Он высыпал ей на колени все сто блестящих звонких монет.

— Помнишь золотой в пять долларов, который ты дала мне, когда мне нечем было заплатить за трамвай? Так вот он, с девяносто девятью братьями разного возраста, но одинаковой величины.

Гертруда пришла к своему брату, уже испуганная, теперь же она была в ужасе. Опасения ее превратились в уверенность. Она не то что заподозрила неладное, она была убеждена в этом. С ужасом посмотрела она на Мартина, и все ее грузное тело задрожало от прикосновения к золоту, которое, казалось, жгло ее.

— Это все твое, — со смехом сказал Мартин.

Гертруда расплакалась и застонала:

— Мой бедный, бедный мальчик.

Он был в недоумении. Но, догадавшись о причине ее волнения, он вручил ей письмо «Мередит-Лоуэл и Ко», которое получил вместе с чеком. Запинаясь и несколько раз останавливаясь, чтобы вытереть слезы, она прочитала его и, закончив, спросила:

— Значит, ты честным путем получил эти деньги?

— Более честным, чем если бы выиграл их в лотерее. Я заработал их.