Чтение онлайн

Герцог промолчал, и она спросила:

— Вы женились?

— Нет, нет! — воскликнул герцог. — Я уже говорил вам, Дзанетта, что никогда не женюсь. Брачные узы не по мне, я предпочитаю свободу — это куда веселее.

— Значит, ваша спутница…

— Просто ошибка. Мы все совершаем их!

— Верно, — согласилась Дзанетта и с этой минуты больше не вспоминала об Одетте.

Они еще долго разговаривали, а когда подошло время ужина, перешли в маленький, уютный будуар, где был накрыт стол на двоих, и свечи отбрасывали мягкий свет на красивые и очень выразительные глаза Дзанетты.

Эта венецианка отличалась умом и к тому же обладала сочувствием и пониманием, перед которыми мало кто из мужчин мог устоять.

Также не было сомнений, что она использует все свои женские хитрости и чары, чтобы привлечь мужчину.

Они не спеша поужинали, а когда наконец встали, герцог привлек к себе Дзанетту.

Она обольстительно улыбнулась ему, ее влекущие губы явно жаждали его губ.

— Ты очень красива, — глухо сказал герцог.

— А ты абсурдно хорош, — ответила куртизанка.

Дальнейшие слова были не нужны. Губы герцога слились с ее губами. Твердые и страстные, они встретили пылкий ответ, и англичанин понял, что Дзанетта по-прежнему способна пробуждать в нем желание, как никакая другая женщина.

Но когда ее губы жадно раскрылись под его губами, герцог вдруг вспомнил мягкость и невинность губ Катерины.

«Готов поклясться, что я первый мужчина, поцеловавший ее», — подумал он.

Тут Дзанетта обхватила руками его шею, соблазнительно прижалась к нему всем телом, и опьяняющая страсть поглотила их обоих.

— Доброе утро, Катерина, ты мне нужна.

Катерина сделала книксен, здороваясь с дедом, и прошла по роскошному ковру салона к столику у окна, за которым завтракал дож.

Людовико Манин прекрасно выглядел для своих лет, и улыбка, которой он наградил внучку, показала, что в молодости он был неотразимо обаятелен.

Несмотря на свое высокое положение, ибо как глава Республики он был монархом, Людовико Манин по-прежнему обращал внимание на хорошеньких женщин.

Он с удовольствием посмотрел на Катерину, отмечая, что бледно-зеленое платье выгодно оттеняет рыжее золото ее волос, типично венецианских. Однако в противоречии с остальным в ее внешности были голубые глаза, создающие поразительный контраст с волосами, и эти голубые глаза ни на минуту не позволяли родственникам девушки забыть о ее английской крови.

— Я должен кое-что сказать тебе, Катерина, — начал дож, но только девушка приготовилась внимательно слушать, как их прервали.

Франческо Манин вошел в комнату, и при виде дяди у Катерины как обычно сжалось сердце — так он был похож на ее отца.

— Доброе утро, папа, доброе утро, Катерина, — сказал Франческо. — Превосходный день для карнавала, но в это время года все дни превосходны.

Поцеловав Катерину в щеку, он уселся за стол рядом с отцом.

— Это правда, папа, что ты созвал заседание Коллегии на это утро?

— Да, правда, — ответил дож, — и сенаторы крайне раздражены, что должны отказаться от увеселений карнавала, чтобы опять выслушивать герцога Мелфорда с его поучениями, которые я лично нахожу на редкость скучными.

— Поучениями? — воскликнул Франческо. — Да кто ему дал право вас поучать!

— Ну, возможно, я несколько преувеличил, — улыбнулся дож. — Пожалуй, он не столько поучает, сколько предупреждает, и я бы даже сказал, умоляет.

— О чем? — с любопытством спросил Франческо.

— По-видимому, британский премьер-министр, мистер Питт, получил секретную информацию, что Франция может объявить войну Австрии. Он боится, что, если это произойдет, наша независимость окажется под угрозой. Лично я считаю, что это предположение довольно нелепо!

— Конечно, нелепо, — согласился Франческо. — а что думает Синъория?

Он имел в виду Совет Десяти, Консилъо дей Дъечи, возможно, самый важный орган в правительстве.

— Они согласны со мной, что мистер Питт излишне встревожен положением во Франции. Там может произойти революция, но это еще не значит, что они начнут войну.

— Разумеется, нет! — воскликнул Франческо. — А кроме того, даже если такая катастрофа и случится, наша независимость может быть выгодна обеим сторонам.

— Именно этот довод я и привел герцогу, — сказал дож.

— Ты мог бы добавить, что у нас нет возможности ни с кем сражаться, — заметил Франческо.

Он встал из-за стола и беспокойно заходил по комнате.

— Это унизительно, папа. Когда-то мы были великой державой. Мы правили на море, и одно имя Венеции вызывало образ победы!

— Это было в пятнадцатом веке, — охладил его дож, — но в 1540 году мы потеряли четырнадцать наших островов в Греческом архипелаге. Тридцать один год спустя султан отнял у нас Кипр, а в 1645 — Кандию. Теперь у Республики не осталось ничего, кроме прибрежных областей Истрии и Далматии.

Он помолчал и с горечью добавил:

— Десять лет назад мой предшественник сказал Большому Совету: «У нас нет ни сухопутных сил, ни морских сил, ни союзников».

— Ладно, что толку жалеть о прошлом, — резко сказал Франческо. — Но одно совершенно ясно, и ты можешь сказать это герцогу. Мы не в состоянии воевать и не собираемся этого делать! А теперь давай поговорим о более приятных вещах.

Франческо снова сел за стол, и дож показал Катерине, которая слушала их стоя, чтобы она тоже села.