Чтение онлайн

– Cucullus non facit monachum, –проговорил я, и тут же пожалел об этом, так как сказано это было всего лишь из бахвальства, чтобы показать, что и мне не чуждо было ничто студенческое, в том числе и латынь.

– «Не всяк монах, на ком клобук». Внешность обманчива. Слишком верно, – вздохнул Сэдлер.

Я вздрогнул, ибо перед моим мысленным взором пронеслась сцена в переулке в мой первый вечер в Оксфорде. Группа облаченных в капюшоны фигур, нащупывавших свой путь в тупике. Я вспомнил картинку, виденную однажды в книге: несколько монахов в клобуках, крадущихся куда-то, – совсем не набожных, но зловещих, – такой, вероятно, и предполагалось быть всей картинке. Вот о чем напомнили мне эти фигуры.

– Вам нехорошо, Николас?

– Нет. Просто подумал кое о чем неприятном.

– Тогда вот это, быть может, поможет вам больше не думать о неприятном.

Вильям Сэдлер налил два стакана вина и поставил один передо мной, прежде чем сесть на скамью напротив меня. Довольно бесцеремонно он смахнул книги в дальний угол стола, нимало не заботясь о том, что пара из них с глухим стуком шлепнулась на покрытый тростником пол. В свете свечей я разглядел мужчину, едва ли моложе меня, чисто выбритого, с тонким ртом. Так вот каков был будущий муж, человек, собиравшийся жениться на Саре Констант. Похож ли он был на жениха? Выглядел ли он самодовольным, встревоженным, опьяненным? Нет, хотя в нем и вправду сквозило какое-то довольство собой.

– Хорошая мысль убраться с улицы, когда там рыщут бульдоги, – сказал он.

– Я не видел никаких собак.

– Бульдоги – это те джентльмены с палками. Они следят за порядком здесь, проходясь палками по головам студентов.

– Как началась драка?

Я не думал, что Сэдлер мог рассказать мне это, но он заявил, что участвовал в ней с самого начала, и по частям выдал мне всю историю.

– Это все вина хозяина таверны. Он наглый парень. Мы с друзьями поспорили с ним насчет качества вина, что он нам дал. Оно было кислое. Не сравнить с тем, которое мы только что пили в «Медведе и митре».

Я живо представил себе компанию мертвецки пьяных, храбрых во хмелю, пошатывающихся студентов, прокладывающих себе путь из кабака в кабак.

– То есть весь город ополчился из-за того, что вам не понравилась выпивка?

– Это было не наше решение, – сказал Вильям Сэдлер. – Мы ее не начинали. Хотя для городских любого предлога хватит. По правде, господин Давенант сказал нам пару крепких слов. Нам было весело, а ему нет.

– Джон Давенант из «Таверны»?

– Вы уже знаете довольно, чтобы быть здесь студентом, Николас, если уже знакомы с городскими кабатчиками. А жену Давенанта вы случайно не знаете?

– Я видел ее недавно на улице.

– Лакомый кусочек.

– Она тоже была поводом для ссоры?

– Не совсем. Хотя кто-то из наших, возможно, отпустил несколько замечаний о Джейн Давенант, которые… э-э… не улучшили дела, – признал Сэдлер, приставив пальцы к вискам в виде рогов. – Но настоящей причиной свары было качество его вина, а не жены. Ха!

На моем лице, должно быть, отразилось недоверие, потому что Сэдлер, усмехнувшись, продолжил:

– Ладно, признаю, возможно, его разозлило то, как мы вернули ему его кислое пойло.

– И как же?

– Швырнув его назад вместе с посудиной. Но до кабатчика оно не долетело и приземлилось на пол, не причинив никому вреда.

Я попытался рассмеяться, хотя не очень усердно. Что-то в манере студента – какое-то надменное самодовольство – приводило меня в бешенство. Я поражался, что Сара Констант в нем нашла.

– Господин Давенант очень разгорячился, – сказал Сэдлер, – позвал несколько своих друзей и соседей и подучил одного из них пойти и зазвонить в колокол у Святого Мартина. Он влиятельный человек в Оксфорде, говорят, положил глаз на шапку мэра. Когда мы попытались мирно уйти, на нас навалились добрые граждане Оксфорда. Ну, к этому времени, конечно, подоспели и наши,ну и – вы видели, что было дальше.

Лично я жалел, что госпожа Рут не нашла для его головы чего-нибудь потяжелее, чем сушеная рыба. Все же вы не можете быть гостем человека, пить его вино и громко выражать подобные мысли. К тому же, должен признаться, Вильям Сэдлер занимал меня. Насколько он был типичным студентом университета? Мои представления о возвышенной, самоотверженной природе академической жизни быстро превращались в прах.

– Вы не боитесь последствий?

– Это же была не настоящая битва, Николас. Никого не убили, как в старые дни. Просто потасовка, где дрались хлебами и рыбами. Разногласие между городом и университетом из-за какого-то пролитого вина. В любом случае, даже если бы и грозили неприятности, их всегда можно… ну, вы знаете.

Он потер большой и указательный пальцы друг о друга. К прочим обвинениям, которые я мысленно предъявлял Вильяму Сэдлеру, – высокомерию, отсутствию уважения к старшим, пьянству и склонности к бесчинствам – я добавил обвинение в стяжательстве. Я чувствовал себя старше своих лет.

Не получая особого удовольствия от его общества, я хотел было встать и уйти. Рука Сэдлера протянулась через стол и сжала мое запястье. В раздражении я стряхнул ее.

– Куда вы собрались?

– Обратно в таверну.

– На улицах еще небезопасно. Бульдоги все еще шныряют вокруг. Кроме того, вы не допили.

– Мне не хочется пить.

– Тут вас научат пьянству.

На сей раз я не смог сдержать полуулыбку, узнав строчку (это говорит Гамлет Горацио в пьесе Шекспира). Подкрепляя слова действием, Сэдлер вынул из буфета бутылку и налил себе еще.

– Да, – сказал он, – нас, может, и не поощряют смотреть пьесы, но эта была здесь популярна. Каждый студент ощущает себя принцем Гамлетом, покидающим Виттенберг, полным томной меланхолии.

– Я думал, вам, студентам, запрещено посещать театр.

– Запрет, который почетнее нарушать, чем выполнять.

– И все-таки, вам разрешают ставить собственные пьесы?

– Актерство может быть по случаю развлечением для джентльмена, но если оно становится постоянным средством заработка себе на пропитание, на него смотрят с презрением. Что пользы в нем? Какой цели оно служит?

Я не мог сказать, было ли это собственное мнение Вильяма Сэдлера, или же он просто передавал, в слегка насмешливой манере, точку зрения университетских властей. В любом случае такой взгляд был довольно обычен.