Чтение онлайн

В стороне, под колонной, стояли "Адам и Ева". Неловко обтянутые в телесного цвета трико с морщинами и складками на сгибах, они держали в руках райское дерево - елку, обвешанную яблоками и обвитую искусителем змеем, сделанным из старой велосипедной шины.

"Ева" была коротка и толста, у "Адама" острыми углами выступали лопатки и локти.

Уродливые тела их были смешны и страшны, но они не видели этого и вызывающе смотрели в толпу.

Кто-то из всего лица сделал длинный, как хобот, красный нос. Около этого носа, украшенного крупными надписями, спорили, смеялись и шумели.

Унылого вида черные домино, идя одно за другим, как черные жуки дерево, точили толпу.

Расцвеченные всеми цветами ярких лоскутов, многочисленные цыганки, испанки, мордовки извивались, сверкали и звенели монистами.

От ширины зала потолок казался тяжелым и низким, и Хохлов ясно видел, что в углах его притаилось что-то бескрылое, ползучее, серое и сонно и мутно улыбалось.

В буфете Хохлов напился.

III

Он пил рюмку за рюмкой, спешно глотая тонкие ломтики какой-то соленой рыбы.

И когда он пил, непривычный к водке, ему казалось, что внутри его становилось шире и светлее и что-то, стиснутое в твердый комок, распускалось и делалось теплым, мягким.

Рядом с ним перед буфетом стоял городской голова купец Чинников: он тоже пил, медленно лакомясь кислыми омарами.

На его выпуклом животе коротко болталась огромная цепочка от часов с массивным брелоком.

Толстые руки с рыжими волосами, дюжая шея, скупо обрезанный голый череп, глубоко в рыхлом тесте лица запрятанные узкие глазки, клином подрезанная борода, - Хохлову казалось, что он только в первый раз видит их так отчетливо и резко, в каждом изгибе.

Точно большая лупа была между его глазами и им, и видимая сквозь эту лупу каждая его точка была значительной и крупной.

Когда Чинников ел, Хохлов впивался глазами в его жующие челюсти и до боли ясно ощущал, как они смыкались и размыкались, точно огромные клещи.

Когда он говорил с буфетчиком, медленно роняя с толстых губ низкие, густые звуки, Хохлов вслушивался в их тембр, следил, как из них составлялись слова, те слова, которые он слышал всю жизнь, и как в эти слова вливались тусклые обрубленные мысли.

Когда он смеялся корявыми, точно мохом обросшими нотами, Хохлов видел, что глаза его тонули в вязких веках, и над ними дрожали шерстистые брови, открывался зубастый рот, и все круглое мясо лица смотрело двумя черными ноздрями задранного кверху носа.

И Хохлову казалось, что он никогда раньше не видел так ясно, в таких мелких чертах, как смеются люди.

Он следил за складками серого пиджака Чинникова, за тем, как блестит на толстом мизинце широкий перстень, как движется лысая голова на низкой шее.

И все это было ново и странно, и все это было значительно и важно, потому что он был - все.

Когда Чинников заплатил в буфете и шумно двинулся в зал, Хохлов тоже заплатил и вышел, чтобы не упустить его из виду.

Зачем он был ему нужен, он не знал; он чувствовал только, что его притянуло.

В глазах его стало мутно, и дрожали ноги.

IV

В зале шли танцы.

Он мельком видел, как, сбившись в плотный круг, публика осадила танцующих, видел выпрыгивавшие из толпы чьи-то взлохмаченные головы, и опять его обдало запахом пота.

Чинников шел, переваливаясь на коротких ногах, и Хохлов, упорно глядя то на его широкую спину, то на скупо обрезанный череп, упорно думал, что он - все.

Он не различал масок; маски казались ему лицами и лица масками.

Их было слишком много, и они слишком пестрели кругом. Но, глядя в толстую спину Чинникова, как в зеркале, он видел их всех.

Серый клетчатый пиджак Чинникова казался ему маской; маской были зачесанные остатки рыжих волос над шеей и остриженная клином борода; толстые щеки, в которых тонули глаза, тоже были искусно приклеенной маской.

Неотступно идя вслед за купцом, он хотел точно определить, сколько в нем человека и где он спрятан.

Ему казалось ясным, что на человека здесь кто-то сознательно навертел толстые бинты, переслоил их мясом и жиром, в отверстие рта воткнул хищные зубы - и вышел Чинников.

Люстра, веером горевшая под серединой потолка, бросала мягкие отсветы на его круглые плечи, на толстые, как бревна, ноги и на чищенные задники его сапог.

В Хохлове подымалась злость.

Он чувствовал, как она выползала откуда-то из глубины и обжигала мозг, чувствовал, как горячей волной она плыла в его руки и ноги и больно била в виски, точно резиновыми молотками.

"Это то, что создала цивилизация, - маска!
– бессвязно думал Хохлов. Тысячи лет существования только затем, чтобы создать маску...

А маска, чтобы не было человека... Это то, что задавило жизнь!.. Десятки тысяч лет на то, чтобы... маска!.. И слова, все слова, - это ведь тоже маска..."

Дойдя до стены, Чинников не спеша обернулся, а обернувшись, лицом к лицу столкнулся с Хохловым.

Он стоял перед ним хмурый, потный и пьяный, высокий и стройный.

И не успел Чинников повернуться широким плечом, чтобы дать ему дорогу, как услышал прямо себе в лицо брошенные слова:

– Снимите маску!

– Чего-с?
– чуть слышно пробормотал ошеломленный купец, и глазки его тревожно выкарабкались из жирных щек, и шея вытянулась.

– Снимите маску!.. Маску сними, противно смотреть!
– злобно закричал Хохлов.

– Это вы, должно быть, ошиблись, господин студент, это - мое собственное лицо, - трусливо оглянулся кругом купец.

– Это - человеческое лицо?.. Разве может быть такое человеческое лицо?.. Лицо? Человеческое?..

Хохлов схватил его за массивную золотую цепочку, притянулся к нему вплотную и широкими глазами буравил лысый череп и плещущие щеки купца, и в глазах его был ужас.