Маски
Шрифт:
И – Элеонору Леоновну ручкой усаживает.
Офицер с эксельбантами, слева не сев, а сломавшись, на столик руками упал, чтобы слушать, как барышня эта чеканит головкой и сжатыми бровками (крепко, должно быть).
Вдруг Элеонора Леоновна —
– с перекосившимся диким испугом, с оскаленным ротиком – вскакивает!
Тут он носом – в блистающий лаком «такси»; столб бензинового дыма, как тяпнет скрежещущим шипом; подпрыгивает и выписывает легкий росчерк ногой – перепуганный брат, Никанор.
А? Машина?
Для барышни?
Новая, чищеная; и шофер парикмахерской куклой сидит, обвисая рысиной; из сизо-багрового облака лепится хмурь; сухо сумеречит; синей видится сивая лошадь с угла.
Куда деться?
И шарки, и бряки; топочут в притоны: там песнями сипнуть; безгласные бряки; и мир – безвременствует; все – сели в пропасть!
Беспроким галопом несется обратно: —
– беспроко бежит за ним —
– бёзымень!
Судьба толстопятая
Под изгородливым местом дворная собака, вцепившись зубами, ему лепестила пальто; едва вырвался в Козиев он.
Вышел Тителев, став узкоглазым и бросивши в воздух ладонь.
Никанор же Иванович, ожесточаясь очками, – к ладони ладонью, – с отвертом, с поджимом, с прохватом молчания, без «тарары», возникавшей меж ними, – с посапом: в усы!
Друг от друга они – наутек; этот – на чердачок; этот, с кепкой в руке, – в буерак, в теменец, в темно-бурую ночь.
Как медведь, она – лапит.
____________________
Везде людогрыз!
Отношенья людские – измарчивы; и – как зыбучий песок; то насыплется куча, то – вытечет: сквозь решето!
Отбивал чердачок каблуком; жить приходится – с татями! [11] Что ж, – коли надо: для брата, Ивана; Иван, брат – беспомощен.
И в толстолобые стены раскашлялся он: до привзвизга; стой, брат, Никанор, под судьбой толстопятой, свой пост защищая и тая от потов ночных! Видно, – туберкулез вскрыт кавернами [12] ; сердце застукало: ту-туту.
11
Тать (стар.) – вор, грабитель.
12
Каверна – полость, пустота, образующаяся в органических тканях вследствие отмирания их.
Топала —
– туком —
– судьба толстопятая!
Элеонора Леоновна! Вы ли?
Леоночка! Ты ли?
Перо шляпы – набок: растрепанная; весь изыск, как на палке повис; не нарядная дамочка, – выряженный шут гороховый, с личиком, точно с клеймом, раскривленным следами позора и злобы, и пересинелым, с губами, размазанными красной краской, глотавшей слезинки.
– Ты, Тирочка?
Тителев из табаковки набитой щепоть табаку урывнул, свирепейше вдавнул ее в трубочку; трубочку – в рот; и – в разрывы табачного дыма:
– Леоночка!
А из-за дыма не глазиком – глазом расплавленным-, тяжеловесным топазом:
– Ты что?
Она ручками, как не своими, а крадеными, искромсала перо снятой шляпы; и – переюркнула: на ключ; головою – в подушку: медведь темно-бурый, как мгла косолапая, лапил.
В темки заиграли: все трое!
____________________
Ночь, полная собственным словом, которого днем не услышишь, – слепцово безочье, – разорвана в клочья!
Тень, – в день обледненно смаляяся, села в щелях: косяками; уже выглавлялись беспрокие сутолочи всех предметов: из слабых объятий склоненных теней; выглавлялась постель белоснежной подушечкой; —
– личико синее – – с ручкой, воздетой и выбросившей лезвие, засверкавшее над занавесочкой в сивые рыжины туч.
Лезвие разрезального ножика сверком своим прокололо подушечку смятую.
Чорт вас дери!
Утром выскочила разбитной и вертлявою девочкой, смехом икливым стараясь стереть впечатления.
Тителев неоткровенно борзил перебегами глазок с очков Никанора Иваныча на безответицу… даже не глаз ее; видел в себя убежавшую бель да круги сине-зеленоватого личика с ярким раздергом безглазого рта.
Никанор же Иванович, навись сев, сеял табачные встрехи, смекая, что Элеонора Леоновна —
– тайно была на свидание с барышней приведена офицером; и это – комплот против, гложет быть, мужа; и – каверз его; ей, пожалуй, довериться можно, чтобы ей —
– эдак-так, – приоткрыть!
И – так далее.
Тителев, от двоемыслия, – в дверь.
Никанор, —
– эдак, так: —
– де болезни есть разные; зоб-де растет; толстякам неудобно – и эдак, – и так, – коль утек под заборы от глаз полицейского – жизненный модум фальшивомонетчиков; – все, разумеется, тонко: намеками!… —
– Элеонора из желтой, сквозной своей шали подбросила ручку в берет, и вертела своей папиросочкой; ткнулась со смехом икливым: в пестрятинку.
– Вы посмотрите… Узорики – в клетку: зеленое, красное… Шашечки… В каждой, как солнечный зайчик, – желток… Поле – дикое… Это – материя кресел и штор брату, вашему: в комнату!
В рот папироску, за дым облетающий и перевивчато легкий прошла, как в свой сон.
И – оттуда: в дымочек:
– Не стоит, голубчик, допытываться!
Да, слова – арабески: дымки – занавески; как чертики в форточку, в Козиев Третий взвиваются; Козиев Третий взвивается – в рок!
Все – взвилось!
Глазки, – как лезвия: блески резкие! Не доверяйтесь: предательница!
____________________
Едва сели за стол они, Тителев, бросив салфетку, откинулся; и в Никанора Иваныча глазом, как тяжеловесным топазом, – ударился —
– яростно!
– Чорт вас дери!
Катастрофа
Взяв кепку и очень жестокую трость, его вывлек он:
– Слушайте! – трубочкой; а харахорик; ведомый в репейник, кусался словами.