Чтение онлайн

Детина довольно ухмыльнулся и подмигнул Варфоломееву. Весь этот идиотский спектакль никак не шел к концу, хотелось крикнуть что-нибудь грубое и неприличное. Варфоломеев покачнулся и вдруг выбежал вон, зажав рукой рот.

Некоторые не любят зиму, а жаль. Они утверждают, что зима — тоскливое холодное время, однообразное и скучное, как белый лист бумаги. И как этот лист может быть лишь необходимым условием для появления на нем живого слова, так и зима не может быть целью, а лишь промежуточным этапом, за которым последует появление настоящей жизни. А между тем это не совсем так. Ведь зима — веселый сон природы, а не кладбище летней жизни. В условиях, когда солнечный свет невредимо пролетает мимо нашей территории дальше в пустоту и лишь малая его доля гибнет в заснеженной бескрайней степи, живые организмы испытывают острый дефицит тепла и любви. Дефицит, непреодолимый даже самыми смелыми экономическими реформами. В результате внутри человека открываются собственные, личные источники энергии, улучшается мозговая деятельность, тоньше становится чувствительность сердца, в общем, зимние люди — существа особые.

С минуты на минуту должны были привести Евгения. Соню буквально трясло. Ей было жарко. Изнутри волнами накатывались жаркие энергетические потоки и, не зная, куда дальше деваться, застревали на лице ярким здоровым румянцем. Сейчас он придет, и она будет глядеть ему в глаза так, будто вообще ничего не произошло, потому что то, что произошло, отступит на задний план их взаимных чувств. Ведь так же отступила в далекие районы скучная действительность при появлении Евгения на Северной Заставе. Соня теперь поняла. Наверное, это и есть свойство ее души. Это свойство, а точнее, странная бесшабашная черточка, когда одно единственное жизненное явление, какое-нибудь решительное событие наподобие дальней поездки, сдачи решающих экзаменов или приобретения редкой книги перед самым своим наступлением начисто побеждало все остальное, пусть даже более важное и непреходящее. Пусть дальше хоть потоп, но сейчас, в эту бесконечно малую временную точку она будет счастлива как никто и никогда. Пусть он наконец придет…

Евгений появился в сопровождении человека в черном матросском бушлате. По тому, как он плюхнулся на стул, подставленный матросом напротив Сони, на той стороне Т-образного стола, стало ясно — не ожидал. Евгений глупо вращал прозрачными глазами, слабовольно дергал тонкими пальцами дерматиновый лоскуток, оторванный в порыве гнева со стола еще Лубяниным, и оглядывался по сторонам, то на дверь, то на невесть откуда взявшегося матроса, то на сухой графитовый портрет, грозивший со стены острой донкихотовской бородкой. Наконец матрос не выдержал, достал из штанины пачку «Беломора» фабрики имени Клары Цеткин, громко потряс спичечным коробком и вышел.

— Зэ-здравствуйте, — выдавил Евгений.

Соня молчала. Она вдруг испугалась. Она совсем забыла, что он заика. Почему это, ранее малозначащее для нее обстоятельство, стало важным, значительным, страшным? Будто вместе с этим заиканием облегчается трудное доказательство их бывшей связи. Доказательство некоторой теоремы, страшной теоремы о существовании былой жизни со всеми вытекающими из нее последствиями. Ведь сейчас она приготовилась врать в присутствии свидетелей, а не откровенно говорить с родным человеком. Вдруг он сейчас задаст ей конкретный вопрос и она не сможет обмануть его?

— С-Соня, что с-случилось? — разволновался Шнитке. — В-варфоломеев? чуть не вскрикнул Евгений.

— Сергей Петрович улетел, — как-то буднично ответила Соня.

— Значит, он-таки сделал ее, — упавшим голосом заключил Евгений и добавил: — Они улетели вместе с Ильей Ильичем, да? — и сам же виновато докончил: — Да, они улетели, а я…

— Тебя скоро отпустят, мне обещали.

— Да, я знаю, — Евгений с опаской оглянулся и шепотом попросил: Соня, мне н-нужна бумага и карандаш.

Господи, зачем, подумала Соня, зачем теперь все это. Теперь хоть бы с ума не сойти, хоть бы выбраться и вжиться в новую обстановку. Впрочем, вот же, у меня есть ученическая тетрадка.

— У меня только в клетку, — сказала Соня, суетливо роясь в сумочке.

— И карандаш, карандаш. Быстрее, — Евгений схватил драгоценные предметы и спрятал за пазухой, и тут же отвлекающе спросил: — Как там библиотека, м-много ли теперь читателей?

— Нет, не много.

— Ничего, ничего, — успокоил Евгений. — С-Соня, я много думал, мне нужно много рассказать, что я понял. Я и раньше знал, но не знал, как рассказать. Теперь я знаю. Но не сейчас, потом, потом, там, на свободе. Мы будем много говорить, правда?

— Да.

— Пусть, пусть, — отвечая как бы себе, продолжал Евгений. — Пусть даже все и получилось, пусть человек бог, хотя бы и помыслами, и все же не в этом его цель. Правда, Соня? Ну хорошо, ну пусть он там, во Вселенной, среди пространств, пусть великая мечта, но ведь всего лишь мечта, Соня. Человек слаб, он живет интересом, а интерес не гарантирован. Г-господи, все равно он упрется в стену, а там, за темной холодной стеной чужая территория, страна призраков, общество сверхчеловеков, — разволновался Шнитке.

Неужели он все время думает об Ученике отца.

— …общество прожигателей вселенных. Он думает, открыл закон природы, а открыл книгу уложений, инструкций и поправок. Он сделал машину, а она давно пылилась на свалке, с-списанная и ненужная. Нам не нужная, людям Земли. Нам-то, Соня, з-здесь жить, нам-то все равно остается болото, п-полюс скуки, как он выражался, — Евгений вдруг опомнился и тихо уже добавил: — Пусть они там, а мы будем жить на Северной. Господи, бродить по диким берегам, любить грязную землю, правда, Соня?

— Да.

— А помнишь, как мы с тобой ходили в музей, а? А я еще фотографировал. А они сказали, что не может быть. — Евгений победно улыбнулся. — Как там сейчас тетя Саша? Ой, как моя бедная силикатная сберкасса?

— Стоит. — Соня попыталась улыбнуться и вдруг решила, что нужно все-таки хоть как-то его подготовить. — Евгений, тогда в музее, когда мы стояли у фиолетового окна, ты сказал, что наша Темная и вправду какая-то странная?

Евгений смущенно замахал руками.

— Нет, наваждение, ничего особенного, показалось, показалось.

Евгений задумался, вспоминая, и в этот момент громыхнуло с Заячьего острова. Наступила тягостная минута. Оба опустили глаза. Наверное, Евгений и раньше догадывался, что пушка стреляет неспроста, а сейчас он испугался — не дай бог и вправду имеется еще что-то, и Соня может невольно подтвердить его сомнения — и смотрел в пол. А Соня, которой пообещали скорое освобождение Евгения, тем более не хотела торопить события и справедливо полагала, что отпускать его обратно в полуподвальное помещение с новой информацией просто опасно.