Чтение онлайн

— Спасибо, — проворчал доктор Горский, — я не переношу длинноволосых гениев.

— Мой друг Пфистерер — из породы рыжеволосых. Это как раз тот человек, который мне нужен сегодня. Идём же вместе, мне не хочется сегодня в одиночестве возвращаться домой.

Мы вошли в кафе. Это было весьма подозрительное заведение, и наш приход произвёл большое впечатление на немногочисленных гостей. Инженер был здесь, по-видимому, знаком — буфетчица приветствовала его любезно-снисходительным «Добрый вечер, доктор!»

Подошёл хмурый кельнер и спросил, чем может служить.

— Доктор Пфистерер здесь ещё? — спросил инженер.

— Как же ему уйти, — сказал кельнер, сделав жест, выразивший презрение и недоверие.

— Сколько он вам задолжал?

— Двадцать семь крон по счёту.

— Вот вам двадцать семь крон и вот вам на чай, — сказал инженер. — Где доктор Пфистерер?

— Наверху, сидит в бильярдной, как всегда, и пишет.

Долговязый, тощий, рыжий человек сидел за одним из мраморных столиков. Перед ним — наполовину выпитая бутылка пива, рюмка для яиц, служившая ему чернильницей, и кипа исписанной бумаги. Очень молоденькая девушка с выкрашенными, соломенного цвета волосами молча набивала папиросы, сидя с ним рядом. На столе против него висел приколотый кнопкою грязный, убористо исписанный карандашом клочок бумаги, при ближайшем рассмотрении оказавшийся документом большого значения: «Объявление! Нижеподписавшиеся с сожалением берут обратно обвинение в краже двух иллюстрированных журналов, выдвинутое ими против доктора Пфистерера, так как сей последний пригрозил им судебным преследованием. С совершённым почтением: стол четырех».

— Вот и он, — сказал инженер. — Добрый вечер, Пфистерер.

— Здравствуй. Не мешай, — ответил рыжий, не поднимая глаз.

— Что ты сочиняешь, если позволишь узнать?

— Диссертацию для одного молодого кретина, который тянется к докторскому диплому. Кельнер, компот из груш и кофе по-турецки а 1а Пфистерер. До одиннадцати я должен кончить.

— Дай-ка взглянуть, можно? — Инженер взял со стола один из исписанных листов. — «Пектиновые вещества и масляные гликозиды в качестве вкусовых ингредиентов наших огородных овощей…» Помилуй Бог, с каких пор ты занимаешься уже и химией?

— Столько я ещё смыслю в ней, сколько господа факультетские профессора, — пробурчал учёный муж и продолжал писать.

— Пфистерер, есть у тебя минута времени? Мне нужно получить у тебя справку.

— Валяй, но живо! Юноша придёт в одиннадцать часов за своим произведением.

— Существует ли художник, которого история живописи называет мастером Страшного суда?

— Джовансимоне Киджи, известный мастер, ученик Пьеро ди Козимо. Дальше.

— Когда жил?

— До 1520 года, во Флоренции, — невежда!

— Кончил жизнь самоубийством?

— Нет. Умер в монастыре серафических братьев. В умопомешательстве.

— В умопомешательстве, — повторил инженер.

Универсальный учёный отложил в сторону перо и поднял глаза.

Один глаз у него был стеклянный, а на правой щеке — красный лишай.

— Это все, что ты хочешь знать?

— Спасибо. Все.

— От твоего «спасибо» мне мало проку. Ты задал мне три вопроса, как Миме всеотцу Вотану. Отвечай теперь ты. Три вопроса: во-первых, есть у тебя деньги, Сольгруб?

— Твой счёт оплачен.

— Превосходно. Два остальных вопроса отпадают. Ступай своей дорогой. Я уже давно заметил, что ты постыдно перебежал на сторону имущей части человечества.

Брысь отсюда! Прочь с глаз моих!

Мы стоя выпили по рюмке коньяку.

— В умопомешательстве, — бормотал инженер. — Он сильнеё вооружён, чем я думал. В умопомешательстве! Вздор! Я участвовал в Маньчжурской войне, я не боюсь его Страшного суда.

Странная мысль пришла мне в голову, когда я на утро следующего дня сидел за завтраком. Она не покидала меня, я пытался занять свой ум более серьёзными и важными вещами — напрасный труд! Она не переставала возвращаться, не давала мне покоя, и я ей в конце концов поддался.

Я встал, взял из коробочки аптекаря пять или шесть таблеток и растворил их в стакане воды. Мой взгляд упал на чемоданы, все ещё стоявшие в комнате, я ведь собирался уехать… От прежнего плана мне пришлось отказаться, его обратила в ничто эта до смешного безумная мысль.

Когда я потом сидел за своим письменным столом, мысль эта казалась мне уже не такой смешной и безумной. Спать от одной ночи до другой, спать без сновидений, обмануть черта на один день, осенний и хмурый, лёгким движением руки сломить тиранию часов… «Теперь же! — шептал мне какой-то голос. — К чему откладывать?..» Стакан уже был у меня в руке… Нет! Я начал обороняться. Ещё нет! Мне нужно было уйти. Нужно было привести в порядок важные дела! Были вещи, которые нельзя было отсрочить.. «Позже, — сказал я вполголоса. — Может быть, сегодня вечером», — сказал я и поставил обратно стакан на письменный стол.

Возвратившись в полдень домой, я застал у себя записку от инженера: «У меня есть для вас важное известие. Прошу вас убедительно, не уезжайте, ничего не предпринимайте, пока я с вами не переговорю. Днём я буду у вас».

Я остался дома, у меня и раньше не было намерения ещё раз выйти. Я достал книгу из шкафа и уселся за письменный стол.

В четвёртом часу дня разразилась гроза с ливнем, с бурей, мне пришлось быстро закрыть окна, иначе в комнате произошло бы наводнение, и, стоя затем у окна, я наблюдал, как прохожие прятались в воротах, улица мгновенно обезлюдела — это меня развлекло и позабавило. Вдруг раздался звонок. «Это он, — подумал я, — вероятно, промок до костей. Важное известие. Ну ладно, посмотрим». Я не спеша поставил книгу на место, поднял листок бумаги с пола, поправил кресло перед письмённым столом, потом вышел. «Винцент, где тот господин, который спрашивал меня?» Никто меня не спрашивал. Дневная почта. Долгожданное письмо из Норвегии, от Иоланты, молодой особы, с которой я познакомился в Ставангерском фиорде. Большой белый конверт без печати, без духов — это на неё похоже. Я прозвал её в шутку Иолантой, по имени героини какого-то французского романа, заглавие которого я позабыл; но имени этого она не одобрила, оно не понравилось ей. Её звали Августой. «Наконец-то, — подумал я, — вспомнила она обо мне. Вот обещанное письмо. Ладно, но теперь моя очередь. Пусть подождёт, я ждал достаточно долго», — и, не распечатав письмо, я бросил его в ящик письменного стола.

В семь часов вечера я перестал ждать. Стемнело. По стёклам все ещё барабанил дождь, чёрные тучи висели над кровлями домов. Он не придёт — поздно! Неужели не будет сегодня конца дождю? Стакан, в который я опустил белые таблетки, стоял передо мной… Нет ещё! Время ещё не наступило. Мне предстояла работа, работа тягостная, я её все время откладывал, но теперь мне нужно было наконец привести в порядок свои бумаги. Записки, документы, папки, смятые или небрежно брошенные письма, бесполезный балласт, накопившийся за много лет, — я с трудом разбирался в хламе, которым был набит мой стол. Винценту пришлось разложить огонь в камине, в комнате стало тепло и уютно, и я вытащил из нижнего ящика кипу запылённых бумаг. Странный случай — прежде всего мне попались под руку школьные тетради военного училища. Одну из них я открыл, перелистал — неуклюжий почерк шестнадцатилетнего подростка!.. Запас, ополчение служат для поддержки регулярных войск… Воинская повинность, всеобщая, выполняется лично. На полях поспешно набросано: в среду рождение мамы. Горная артиллерия: разъёмное, с откаткой ствола скорострельное орудие со съёмным кожухом. Вторник, 16-го, форсированный марш, встать в четыре часа… Сумерки моего рассвета! Так началась моя жизнь! Долой этот хлам, в огонь его!