Чтение онлайн

— Уверены, что не хотите?

Колеблется. Он не хочет, но опять не может прямо сказать мне «нет».

— Я вижу, что не хотите, Николай. Так просто скажите мне об этом.

— Нет, спасибо.

— Что «нет, спасибо»? Скажите: «я не хочу кофе».

— Я не хочу кофе, — повторяет. И улыбается. Начинает понимать.

— Прекрасно. Мы с вами проведем один сеанс психокоррекции — этого будет достаточно. Ознакомьтесь вкратце.

Подаю ему распечатку договора. Он просматривает. В некоторых местах останавливается. Я между тем продолжаю говорить:

— Во время сеанса я подключусь к вам. Мы окажемся в вашем разуме. Суть в следующем: в вас есть уникальные качества, которые вы никак не можете проявить. Но они есть. Мы с вами постараемся их найти и активировать.

Беру со стола корректоры — два обруча. Выглядят они как металлические кольца, но внутри напичканы электроникой. Один — управляющий — настроен на меня, второй предстоит настроить на Николая.

— Если вы согласны — подписывайте.

Резко вдыхает и прижимает к листу большой палец левой руки. На бумаге остается отпечаток — естественно, он согласен.

Я надеваю на него обруч, слегка давлю на виски. Его глаза закрываются — психотропные вещества поступили в кровь. Кресло под пациентом трансформируется в кушетку, подлокотники — в бортик. Затягиваю ремни на его запястьях — начав метаться, он может навредить себе.

Входит мой ассистент. Я стараюсь не проводить сеансы одна — риск неоправданно высок. Если со мной что-то случится, то сеанс прервут искусственно — ассистенту даны четкие инструкции, как поступать в том или ином случае.

Подключаюсь.

Сознание Николая внутри — как набор файлов на рабочем столе. У меня так всегда — привычный образ, с которым мне легко работать.

Сейчас его сознание погружено в анабиоз — процессы мышления замерли, и, как я люблю говорить, файлы не создаются, не перемещаются и не удаляются. Всё заморожено. Моя работа состоит в том, чтобы найти среди всего этого хлама источник проблем и заменить его другим файлом — фальшивым воспоминанием. Перезомбировать.

Николай — это стандартный случай. Наверняка в детстве родители говорили ему нечто вроде: «Ты что, лучше других?» Или: «А что будет, если?..» Или: «Коля, нужно потерпеть». Отсюда — неуверенность в себе и боязнь попробовать осознать свое место в жизни.

Беззастенчиво роюсь в его воспоминаниях. Ну да, так и есть. «Не высовывайся, Коленька, и тогда ничего не будет». И да, конечно же: «Ты должен работать и зарабатывать», и «Потерпи», и «Так все живут, и ты должен». Брезгливо цепляю курсором — механической клешней — и бросаю в Корзину. Очистить.

Вместо этого — стандартные положительные установки: «Коля, ты все можешь». «Коля, ты же сильный, так попробуй». «Коля, ты способен жить так, как сам считаешь нужным. Ты все решаешь сам».

Удивительно чистый парень, кстати. Нет в его биографии ни попыток воровства, ни поднятия руки на слабого. Самое серьезное прегрешение — это просмотр порно и вождение в нетрезвом виде. Сплошное благородство. И робость. И мучительное ощущение, что он не таков, каким должен быть. Достало Коленьку это благородство и навязанная ему обществом и родителями роль. Прибавлю толику лихости, крупицу злости в качестве бонуса — ему не повредит.

Вот так и уходят Робин Гуды.

Это быстро. Это легко. На мгновение мне даже становится стыдно: оплата за мои услуги весьма солидная, а работы — кот наплакал. Окидываю содеянное критическим взглядом и удовлетворенно киваю. Выхожу.

Снимаю обруч с себя. С пациента. Развязываю ему руки.

Ассистент рядом:

— Патриция, ничего не нужно?

— Принеси кофе, Андрей.

Он подает мне чашку. Знал, зараза, что я попрошу. Пью мелкими глотками. Николай еще в отключке.

Через некоторое время его глаза открываются, он пытается сесть. Кушетка снова становится креслом. Николай взглядом обводит комнату. Смотрит на меня.

— Уже всё? — спрашивает.

— Да, всё. Успешно.

— А… что должно теперь произойти, Патриция? Что вы сделали?

— Я — ничего. Вы молодец, Николай. Вы все сделали сами, я только поддерживала. Вы, должно быть, не помните… Это сложно объяснить. Но вы молодец. Через некоторое время вы почувствуете перемену в себе. Возможно, вы захотите уйти с работы, возможно — сделать что-то для себя нехарактерное. — Подаюсь вперед: — Делайте, Николай. Ничто вам не помешает, запомните это.

Он кивает. Мы говорим еще немного, и я постепенно перевожу разговор в другое русло, далекое от коррекции, от его проблем и обращения сюда.

Уходя, он дает мне обещание позвонить через три дня и рассказать, как он себя чувствует. Не позвонит. Никто из них никогда не звонит.

Я надеваю пальто и выхожу в стылый осенний вечер. В воздухе — запах дождя. У меня еще достаточно времени до встречи с Иваном — другим психокорректором. Мы встречаемся в нашем любимом ресторане, чтобы вкусно поесть и поделиться опытом. Мы — просто друзья; как возможные половые партнеры мы друг другу не нравимся: он — не мой тип, я — не его. И я рада, что он есть.

Я иду по проспекту и смотрю на затянутое низкими тучами небо. Мне легко. Я знаю, что я сама выбрала свою профессию, свой путь. Я, в отличие от моих пациентов, знаю зачем. Я нужна для того, чтобы делать людей такими, какими они хотят быть. Такими, какими им никогда не стать самим. Я верю в это.

Иван уже ждет меня. Он занял нам столик у окна и сейчас машет мне рукой. Он всегда такой — шумный, полный и внушительный. Вот уж в ком уверенности хватает с лихвой. Можно было бы даже чуть убавить… Улыбаюсь от такой мысли. Иван никогда и никому — а уж мне тем более! — не позволит ковыряться в своих мозгах, как он это называет.

Но сегодня я настроена на философский лад.

Принесли форель.

— Случай был очень интересный! — с горящими глазами вещает Иван. — Моя вчерашняя больная — нимфоманка! Я-то думал, такие по врачам не ходят. Ну, говорю, голубушка, вы что ж, недовольны? Это ж, говорю, достоинство, таких, как вы, — днем с огнем. Нет, говорит, я жить спокойно не могу, только о том и думаю. Парни от меня через месяц убегают. Хочу, говорит, жить нормально. У них у всех волшебное слово — нормально. А как это — «нормально»? — спрашиваю. А она мне: ну, не зна-а-аю… И пол носочком ковыряет.