Чтение онлайн

Зоя Михайловна пришла. Только во взгляде ее заметил Володька то, чего никогда не замечал, — тоску и безразличие.

Понимающе переглянулся с Прохором, Борей Щукиным. Они сидели и ждали событий. А на уроках Зои Михайловны всегда что-нибудь было. Предмет у нее такой сложный, умственный, а народ, как ни странно, в выпускном классе подобрался легкомысленный. Учит, учит Зоя Михайловна своих учеников, надоест ей одно и то же вдалбливать — хрясть метровой линейкой по столу и в крик: да где же вас с такими кремневыми головами изобрели!?

Замечал раньше Володька, что учительница красилась, как-то по особому волосы укладывала. А теперь… Довел, стало быть, ее муж-алкаш, как и Володьку родитель, до крайности. А сделаешь-то что? Словами алкоголика в хорошего человека не переделаешь и участковому не заявишь — еще только штраф выпишет, тем дело и кончится…

Ну, а если на то пошло, что уж и жить ему невозможно с родителем, потому что пакость всякую приходится терпеть, — Володька на всякий случай ухо потрогал, не больно, а обидно — сам же родитель виноват вкруговую и еще за уши теребит! — то не проще ли собраться ему вслед за своим товарищем Витей в Челябу, на свободную городскую жизнь?

В те дни, когда завершалась семейная распря Картошкиных, Володька уже составил в голове план будущей жизни. После школы он решил учиться на водителя трамвая. Любая профессия даст деньги и свободу от отца и матери с ее начкаром… И был у него запасной вариант — мечта, давняя, тихая, обдуманная… Он хотел выучиться на историка, но не на такого, как учитель Митя, а чтобы заниматься изысканиями, раскопками древних курганов, расшифровывать старинные документы… Но из-за того, что в этот последний год жизни в их семье все нарушилось и неизвестно, когда поправится, то исполнение его мечты откладывалось на неопределенный срок… Неужели так надолго, как у историка Мити?..

— Картошки-ин! — услышал он, словно издалека, голос Зои Михайловны. — Почему домашнее задание не показываете?

— Я, Зоя Михайловна, все исполнил, — ответил Володька очень вежливо, поднявшись с места. — Только по личным делам задержался в другой части нашей деревни и тетрадки не успел взять.

Математичка верит и не верит, но все же вызывает его к доске. Вышел Володька, мелок кругленький взял, от руки фигурку изобразил — глаз ватерпас! — углы разметил и тут же, с ходу, начал задачку решать.

Говорит, а сам чувствует, что Зоя Михайловна в двойственном положении: ей бы похвалить его надо за то, что он все так бойко и складно докладывает, и нельзя. Если так пойдет, то все повадятся не носить в школу тетрадки… Выводит она ему задумчиво четверку в журнале и уже намеревается сказать, чтобы шел он на место и сел, как стук в дверь. Все глаза — туда: кто пришел и зачем? Зою Михайловну даже перекосило — страшно не любит она, когда на уроке отвлекают — и без того времени мало. Это сорок пять минут-то! — и говорит громче, не останавливаясь, чтобы за дверью ее услышали, что тут она очень занята — объясняет, значит, и мысль ее прерывать никак нельзя. Человек, если из робких, постучит и засовестится. Но тут стук еще настойчивее. Раз такое дело — весь класс на дверь — никто не слушает.

Вышла Зоя Михайловна, постояла с минутку и вернулась:

— Картошкин, вас вызывают!

— С вещами! — сострили в классе.

…Больше всех страдала классная дама юного Картошкина Стелла Илларионовна. Она видела, как тоненький чернильный стержень шариковой ручки торопливо бегал по разграфленному листу бумаги, складывая отдельные слова в предложения. Причем он писал даже в тот момент, когда Стелла Илларионовна молчала, и тогда она с тревогой думала: какие необратимые последствия это может иметь для юного Картошкина?

Стелла Илларионовна с трепетом вдыхала острый скипидарный запах сапожного крема, которым были смазаны сапоги старшего лейтенанта, запахи кожаных ремней, цветочного одеколона, которым он освежил после бритья свое лицо, — на висках и твердом прямоугольном подбородке играл сиреневый глянец, — крепкого табака, и где-то в глубине сознания у нее напряженно билась мысль: с Картошкиным что-то случилось…

Сдержанно кашлянув в кулак, старший лейтенант сказал глухим, простуженным голосом:

— Мы подозреваем Картошкина Владимира Валентиновича в совершении преступления, которое квалифицируется статьей сто сорок девятой Уголовного кодекса Российской Федерации, частью второй, предусматривающей наказание…

В ее сознании отпечаталось лишь — «умышленный поджог», слово «подозреваем», она не восприняла.

Милицейский подал бумагу, исписанную с обеих сторон ровным убористым почерком:

— Ознакомьтесь и подпишите.

Стелла Илларионовна глянула на лист: «По существу заданных мне вопросов поясняю следующее». Наморщила лоб, вникая. Другая фраза, начинавшаяся с немыслимого деепричастного оборота и следующие за ним ряд причастных — привели ее в ужас. Она сжимала губы, покашливала, делая вид, что понимает все это, но смысл написанного совершенно не давался ей, ускользал, прятался в сложнейших синтаксических конструкциях и, казалось, тем самым бесконечно усугублял вину юного Картошкина… С радостью пробежав глазами последнюю фразу: «С моих слов записано верно и мною прочитано», она быстро поставила коротенькую изящную роспись и отдала документ милицейскому, и тот, в свою очередь, высморкался в крупный клетчатый платок и быстро спрятал бумагу в планшет. Он был крайне смущен тем, что ему приходится общаться с людьми учеными, с буквоедами, как любил он, за глаза, величать учителей, ожидая, что юная учительница начнет придираться к его бумаге, вычеркивая слова, запятые — переживал и маялся…

Вот что перенесла Стелла Илларионовна перед тем, как они остались с глазу на глаз с Володькой Картошкиным в коридоре.

Она думала, что Картошкин насторожится, испугается, а может быть, и сбежит от нее. Но он был беспечен, доверителен и весел.

— Мне всегда нравилась твоя честность, Картошкин! — подчеркнуто вежливо сказала директриса. — В наше время — это очень положительная черта. Учителя могут гордиться, что за десять лет сумели сделать честность неотъемлемой чертой твоего характера…

Володька слушал ее и не слышал, на участкового глядя, а тот на него — задумчиво, исподлобья, вроде как изучал, думал — что же он, поджигатель-то, такой спокойный?

А директриса — свое, не без тайного умысла, конечно: осенью в гардеробе целая вешалка курточек и пальто сгорела — должно быть, кто-нибудь из учеников плохо окурок затушил и в карман положил. Так у нее мысль мелькнула: не Картошкина ли это рук дело? — если так, то деньги, которые у нее из зарплаты за испорченную одежду высчитали, вроде как за небрежную охрану школьной собственности, теперь могут обратно вернуться: