Мать и сын
Шрифт:
В лавке было мало народу. Продавщица спросила:
— Ты какую книгу ищешь?
— Я? Я не ищу.
И он снова шагает по улицам — автобусные остановки, объявления портных и зубных врачей, металлические кнопки «переходов», толпятся стекольщики у хозяйственных магазинов, окрик: «Эй, паренек! Остерегись!» А-а, тут ремонтируют дом.
Хорошо бы теперь чего-нибудь съесть. Он не ел и не пил с утра.
Леня опять на мосту. И опять смотрит на воду. А вода бурлит, напирает на бетонные опоры моста, вскипает и отваливается от них белой пеной.
Леню трясло, но он не знал отчего: то ли от холода, то ли от нервного возбуждения.
На дне реки разбросаны осколки солнца. Они перекатываются по дну, сверкают, слепят. От этого сверкания и потока воды начинает кружиться голова.
И вдруг Леня вспомнил о матери. Одна она там… Она ведь ждет!.. А он бросил ее… И он мучительно, до боли в сердце, захотел немедленно увидеть мать, обнять ее за плечи и сказать: «Мама, я здесь! Я рядом с тобой».
Все дальше уходил тот день весны, когда похоронили отца.
Каждое утро Леня и мать вместе завтракали, потом Леня брал портфель и торопился в школу. Мать мыла посуду и уходила на фабрику.
Леня старался пробыть в школе после уроков как можно дольше. Помогал в библиотеке наклеивать бумажные карманчики на книги, рисовал стенгазету, работал в зоологическом кабинете: кормил кроликов, чистил аквариумы и птичьи клетки, грел синим светом больных черепах и ужей.
Только бы не идти домой, где на отцовском столе сложены в коробках радиодетали, валяются бруски олова, клеммы, индикаторы.
В каждой из этих вещей был отец: ощущалась теплота его рук, виделись его глаза, прищуренные от дыма папиросы, которую он всегда держал в углу рта. Увлекшись работой, отец не замечал, как папироса гасла. Тогда он ее прикуривал от горячего паяльника и вновь щурился.
У отца была любимая пепельница — высокая консервная банка, в которую мама бросала на кухне горелые спички.
Мама сердилась на отца, что он таскает банку в комнаты. Покупала нарядные фарфоровые пепельницы, но отец оставался к ним равнодушным и снова приносил из кухни консервную банку, потому что на нее удобно было класть паяльник.
Вот и теперь на этой банке долгие дни лежал паяльник.
Над столом отца возвышается самодельный барометр. Стрелка барометра летом и зимой показывает на «великую сушь». Отец изредка стучал по барометру пальцем, пытался передвинуть стрелку, но барометр стрелку не передвигал и продолжал настаивать на «великой суши».
В ванной комнате на гвозде висит щиток для шаринофона из толстой фанеры, которую отец оклеил грушей, протер пемзой и приготовил для полировки.
Отец умер, а вещи отца не хотели умирать! Они продолжали жить, и это было самым страшным. Поэтому Леня и не спешил из школы домой.
А мать была вся в хлопотах. Она готовила еду, убирала квартиру, стирала белье, гладила. Продолжала беречь Леню от повседневных забот, из которых слагается жизнь. Лишь бы он почувствовал, что по-прежнему все устойчиво и спокойно и что его забота остается такой же, как и при отце, — сдавать экзамены из класса в класс.
Леня понимал, что он теперь должен помогать матери, быть с ней внимательным, но пока не мог ничего с собой поделать. Дом, в котором не было отца, не было человека, которого он так любил, стал для него тягостным, гнетущим своей тишиной.
Часто наведывалась Даша. Рассказывала маме содержание новых кинофильмов или учила маму вышивать японской штопкой.
На имя отца поступали письма. Леня письма не вскрывал, а передавал матери. Она медленно распечатывала. При этом бледнела, и губы ее дрожали.
Все в письмах, все слова были обращены к отцу. Леня отводил эти удары от себя, и они ранили мать.
И к телефону Леня старался не подходить: случалось, спрашивали об отце. А Леня не хотел отвечать, и это опять делала мать.
Ночью Леня проснулся. Проснулся неожиданно, как просыпаются от тревожного сна.
Дверь в комнату матери была закрыта. Щель в дверях светилась зеленым светом от настольной лампы.
Мать не спала. Тихо плакала. Леня догадался, что мама достала фотографии отца и письма, которые хранились у нее в кожаной сумке.
И как тогда, на мосту, Лене захотелось обнять мать за плечи и шепнуть ей: «Мама, я здесь! Я рядом с тобой!»
Леня приподнялся на кровати, но зеленый свет в щели погас, и наступила тишина.
Может быть, мать почувствовала, что Леня проснулся, и поэтому погасила свет и перестала плакать.
В эту ночь Леня долго лежал без сна.
Прошло еще несколько дней.
Теплее становились весенние ветры, звонче пели птицы. Развернулись на тополях свежие трубчатые листья, подсох на улицах асфальт и булыжник.
Леня рано вернулся из школы, пообедал, помыл посуду и сел читать книгу «Юный натуралист», которую взял в библиотеке.
Зазвонил телефон.
Леня подошел, снял трубку. Незнакомый мужской голос спросил маму.
— Она еще на фабрике.
— А это кто? Леонид, что ли?
Леня запнулся с ответом, так непривычно прозвучало для него собственное имя: Леонид.
— Да. Это я. А со мной кто говорит?
— Смольников. Доводилось от отца слышать?
— Доводилось.
Леня вспомнил, что Смольников — секретарь парткома завода. Смольников помолчал, потом сказал:
— Я вот по какому делу, Леонид, — нужно сдать отцовский партийный билет.