Чтение онлайн

Чумаков ничего не ответил. Слово «сирота», случайно произнесенное Аннушкой — она уже и забыла о нем, — встревожило не только своим обычным скорбным смыслом. Вспомнились сетования Клавдии, его сестры, пожилой женщины с неудавшейся личной жизнью: «Дети без матери — сироты. Отец пищу несет, а мать гнездышко вьет». Клавдия временами приезжала к брату, хозяйничала, обшивала двух девочек Чумакова — Катюшу и Галочку. Их-то она и называла сиротами. Надоедало — схватывалась с места и месяца на два, на три уезжала в Симферополь, где у нее была комната, и не подавала о себе никаких вестей.

Девочки подрастали. Стало лучше, если иметь в виду домашнее неприхотливое хозяйство. Но хуже, принимая во внимание соблазны города, бурно начинавшего свою послевоенную жизнь. Как чуточку она наладилась, потянулся народ в город с детьми и пожитками. На улицах стало шумней, тесней в магазинах. Вновь заиграли из бульварах оркестры, открылись танцплощадки, забегаловки; в кино на хорошую картину за билетом настоишься. Строители работали на оседлость, заранее планировали участки, квартиры. Поднимались предприятия, а с ними и жилые кварталы. Полностью загрузили черноморские верфи. Бросали якоря новые корабли, прибавлялось в городе офицеров, матросов.

Особенно беспокоили стажеры, курсанты военно-морских училищ. Молодец к молодцу, все с золотыми нашивками, будущие офицеры, приманчивые женихи. Умели они щегольнуть формой, ухаживать за женщинами с ленинградским шиком; тут уж берегись простодушное, щебечущее девичье племя! Следи не следи, а что толку, не замуруешь взрослую девицу в терем, который еще не построен, а из «развалки», что приютилась в овраге за спиной воздвигаемых зданий, разве не потянет девушку в толпу, на улицы, звучащие всплесками смеха и шуршанием подошв? Или на танцевальную площадку, где так заманчиво кружится голова и обыденный мир украшен музыкой, словами обожания, волнением от нечаянных прикосновений?

Какая уж тут «сирота»!

Стрела крана, казалось, целилась в раскаленное солнце. Разморенный мозг старого каменщика не мог справиться с думами.

А детям что? Кто из них догадывается о родительских думах? Катюша — думай о ней или не думай — полна сил, желаний и собственных жизненных планов. Она некрасива, если сравнивать ее лицо с классическими чертами, вдохновлявшими ваятелей древнего Ахтиара, Херсонеса — городов с прошумевшей судьбой. Катюша мила земной красотой, молодостью, блеском глаз, бархатом кожи, дыханием свежего рта, крепкими смуглыми ногами. Иному не понравится монгольский разрез ее глаз и нос без горбинки. Но следует сказать сразу, что именно азиатские глаза Катюши, таинственные и лукавые, вздернутый нос и милая улыбка, открывающая белые зубы, и влекли к ней парней. Катюше не приходилось тратить лишних усилий на то, чтобы нравиться. В семнадцать, когда мир еще полон необъяснимых тайн, а море неудержимо зовет, Катюшу привлек своей строгой и деликатной любовью молодой старшина; у него сильные плечи, теплые грубые ладони, застенчивый взгляд и редкая способность ничем не обидеть, охранить. С ним она чувствовала себя надежно и просто. Пожалуй, лучшего и не сыскать, с кем можно пойти в кино, покататься на шлюпке, потанцевать. Он приносил ей цветы.

Наступившая зрелость, советы подруг, собственная наблюдательность побудили Катюшу несколько изменить свои взгляды на этого старшину.

Когда Катюша окончила школу, отец устроил ее в конторе стройучастка. Заработанные ею деньги уходили на картошку, крупу, мясо, иногда на обновки; в сумочке оставались совершеннейшие пустяки. И все же труд заставил ее познать силу денег. В семье постоянно нехватки, комната в «развалке». Отец подвешивал сапоги к потолку, чтобы меньше плесневели. Хором впереди не предвиделось, но квартиру могли дать, так как их дом во время войны разбомбили, а коренным жителям отдавалось предпочтение. Девушка постигала науку видеть перспективу. Поэтому, когда с ней познакомился ленинградский курсант Вадим Соколов, она стала сравнивать своего старшину с курсантом, будущим офицером. Простое, плакатно-привычное лицо Вадима возникало в ее воображении не само по себе, а непременно в сопутствии позументов на его плечах. Золотые нашивки она читала открыто, как паспорт: сколько лет оставалось ему учиться? Возникали наивные расчеты; но пока они не могли заслонить от нее широкого мира, куда властно звала молодость.

Приятно бороться с волной, осиливать плотную соленую воду. Выкрашенный суриком буй похож на детский волчок. Чего ради ограничили им место заплыва? А ведь дальше — сверкающие просторы моря. С ним связана у Катюши жизнь, от него не уйти. Боны будто шлемы богатырей, охраняющих подводные входы. А дальше, в прозрачном мареве — корабли внешнего рейда. Кажется, под их черными днищами струятся миражные реки; таких никогда наяву не увидеть.

А внизу? Катюша набрала в легкие воздуху, нырнула и поплыла под водой с открытыми глазами. Солнце, скалы, корабли остались там, наверху. Здесь бесшумно сопровождает ее пузырчатая зеленоватая влага; она с ней наедине, она может доверить ей любые, самые сокровенные свои мысли…

Но так краток миг этого сладостного одиночества!

Сестра Галочка проплыла еще глубже, стремительная, словно дельфин; синий след прочертила ее резиновая шапочка, мелькнули полные бронзовые икры, потом белые и узкие ступни ног.

Они поднялись на поверхность.

— Ты хотела испытать меня? — Галочка отфыркивалась, смеялась, хлопала ладошками по воде, производя массу ненужных движений. — Думала, я не нырну за тобой? Скажи, ты так думала, Катюша? А вообще запомни: я все для тебя сделаю. Ничего не пожалею. Кто-кто, а я!.. Ты знаешь, как я тебя люблю!

— Знаю, знаю, Галка. Только не тарахти так много, отдышись.

— Мне все нипочем. Хочешь, я донырну вон туда? Ты не шути со мной. Я теперь лучшая пловчиха на «Динамо». Да, да… Меня собираются тренировать на акваплане.

— Акваплан? Это очень опасно.

— Издалека — да… Я тоже боялась. А теперь ничего, водяные лыжи — и все… Подумаешь!

Сестры никогда еще не ссорились; им было нечего делить, их интересы пока не сталкивались.

Они уже вышли из воды.

Катюша просушивала волосы, разделяя пряди пальцами и подставляя их солнцу. Галка сбросила купальник, вытиралась насухо полотенцем, взяв его за края, и ее гибкое, сильное тело впервые предстало во всей юной, целомудренной красе перед глазами старшей сестры.

Галка еще недавно казалась ей подростком, с угловатыми движениями и чисто детской непоседливостью. Она вечно куда-то убегала, записывалась в спортивные кружки, насыщала свою речь новыми терминами и словами, обзаводилась знакомствами на стадионе и в яхт-клубе. И вдруг… да это же взрослая девчина! Как быстро оформилась у нее грудь, которой она нисколько не стыдилась. Какие у нее красивые, стройные ноги, какие покатые плечи!

— Галка, ты скоро? — ласково спросила Катюша.

— Минуточку, Катюша. Вода попала в ухо.

Загорелая от затылка до пяток, прелестная в своей невинной наготе, Галочка быстро нагнулась, выбрала два розовых камешка, отшлифованных энергией воды, приложила один из них к своему маленькому уху и, прыгая на одной ноге, начала пристукивать по нему вторым камешком.

— Ко-то-ко-то, вылей воду на колодо, — приговаривала она прихлебывающим, «девчоночным» голосом, — ко-то-ко-то, вылей воду на колодо!