Майенн
Шрифт:
— Подожди, — резко произнес Эрл.
— Почему, милый? — голос Лолис вновь обрел свою мягкость и нежность, — ведь они уже не нужны нам. А ты учил меня, что данное слово надо всегда выполнять.
— Корабль полностью отремонтирован, — сказал Дарока спокойно, — взамен на секрет, который даст тебе все, что ты пожелаешь. По-моему, это честная сделка. — Обернувшись к Майенн, он улыбнулся и произнес: — Я должен выразить вам свою благодарность, дорогая. Наше содружество оказалось очень плодотворным. Желаю удачи в вашем будущем.
Он поднял руку, прощаясь. Дюмарест резко сдвинулся с места. Выхватив свой нож из-за голенища, он приготовился к броску. Он мельком заметил страх и неуверенность во взгляде Дароки, который только теперь полностью осознал, что получив секрет обманным, жестоким путем, он приобрел в лице Эрла смертельного врага, который не отпустит его без расплаты.
Кольцо на пальце Дароки сверкнуло, изрыгая сноп огня, пронзивший воздух.
Чуть позже блеснул нож и, вращаясь, достиг цели: Дарока стал медленно оседать, истекая кровью. Рукоять ножа торчала из его глаза, его мозг уже умер, хотя тело еще продолжало конвульсивно содрогаться.
— Майенн!
Она не была ранена. Выстрел Дароки прошел чуть сбоку от нее, она стояла, выпрямившись, с бледным лицом, руками, прижатыми к груди, словно моля о помощи и прощении одновременно. Потом ее пальцы вдруг ожили, конвульсивно нащупали гемму, блестящую золотом на груди, и прежде, чем Эрл осознал, что случилось, и бросился к ней, она мягко коснулась своих губ…
— Прощай, Эрл, — прошептала она, и слабая улыбка тронула ее губы, — наверное, это лучший выход для меня. Но я любила тебя. Я любила тебя так сильно, так нежно, так искренне, мой любимый…
Яд, который носили почти все Дженки. Быстро, аккуратно и безболезненно. Она сделала это легко и просто…
Эрл осторожно опустил хрупкое тело на землю. На мягкую траву под тенистой листвой деревьев…
Он шел сквозь заросли цветущих деревьев, кустарников, украшенных аппетитными и сочными плодами, по мягкой изумрудной траве. Яркие экзотические растения мелькали мимо, как в калейдоскопе. Страна детских фантазий, воплощение мечты поэта, редкий оазис в безбрежном холоде космоса…
Корабль улетел, унеся Карна и Чома в столь знакомый и привычный им мир. Тела мертвых — исчезли, и Дюмарест остался в одиночестве. Хотя рядом с ним неотступно присутствовала тень и воплощение: Тормайл. Ее шаги по траве были бесшумными, а когда он прикрыл глаза, она не исчезала. Он ощущал всю полноту одиночества, отсутствие тепла, чуткости, запахов — того, что дает присутствие живых людей. Она же, скорее, была похожа на местные растения, цветы, — что-то бесплотное, не существовавшее в действительности.
Она вдруг произнесла тихо:
— Эрл, я не совсем поняла: почему женщина поступила таким образом?
Он ответил горько, не раздумывая:
— Майенн была живой, настоящей женщиной. Она решила убить себя, умерла. Говоря понятным тебе языком, она не выполнила своих функций.
— Но зачем и почему она поступила так? Ее действие не имело причины и необходимости. Разрушать себя — алогично.
— Люди почти всегда поступают алогично, как тебе должно было стать известно, Тормайл. Майенн ушла из жизни, потому что прекрасно поняла твои намерения и не пожелала стать «матрицей» своего собственного дубль-двойника.
Хотя, может, тут сыграло свою роль и чувство вины, стыда, предположил он, она не хотела опуститься в его глазах, не могла вынести его молчаливые упреки и сомнения. Она умерла, чтобы дать ему свободу выбора, не висеть грузом, осложняющим принятие решений, выбор достойных поступков.
Дюмарест медленно подошел к кусту роз, усыпанному распускающимися бутонами, ощутил их дурманящий аромат, вспомнил Майенн такой, какую он любил: нежную, чуткую, отдающую и живую. Потом глухо вымолвил:
— И потому, что она была очень гордой.
— Гордой?
— Это еще одна человеческая черта характера, которую тебе не дано понять. В каждом человеке — мужчине или женщине — есть нижняя точка отсчета, за которую они стараются никогда не переступать, чтобы не терять уважение к себе, к своему «я». Эта черта — для каждого своя, но она присутствует незримо, предупреждая и крича «стоп!», если человек зарывается, перебирает, забывается. И если человек преступает свою отмеренную черту, он теряет самоуважение, понимая, что с этого момента перестает быть человеком, которым был рожден. — Дюмарест помолчал и спросил. — Как ты намерен поступить со мной, Тормайл?
— Ты знаешь все мои желания, Эрл. Тебе ни к чему спрашивать.
— Но я отнюдь не игрушка, Тормайл.
— Зови меня Майенн. Я стану твоей Майенн, ты полюбишь меня.
— Нет, — ответил он резко, — неужели ты не чувствуешь, что эксперимент окончен? Ты узнал все, что намеревался, а теперь — хватит играть. Будь логичным, Тормайл. Здесь нет никого, кроме меня, кого бы ты сумел использовать в своей темной игре. Женщина, которую я любил — мертва и, умерев, она дала мне свободу.
— Называй меня Майенн.
— Я называю тебя твоим, а не чужим именем. Бездушная, механическая машина, которая вдруг странным образом столкнулась с малой группкой людей: их сложными судьбами, желаниями, слабостями и страстями. Неужели ты до сих пор не осознал, насколько парадоксальна, нежизненна эта ситуация? Ты, мощнейшее электронное создание, просишь меня — смертного, слабого человека — о любви? Неужели ты напрочь забыл о своей логике? О гордости?
Она молчала довольно долго, потом печально посмотрела на него: