Майя
Шрифт:
А Балтис наш с дома красавицы по-прежнему глаз не спускал, даже когда работал – гвозди ковал или там решетки мастерил, – вот и увидел, как старухи к дому подошли, а матушка Леспы им дверь открыла. Поговорили, покивали, Леспу позвали. Ну, та вышла, улыбкой засияла, тоже кивнула, в дом вернулась, принесла рабочую шкатулку, где нитки цветные да иголки хранят. Старухи загалдели, закаркали, чисто вороны по весне.
Балтису ума хватило догадаться, что Леспа в святилище собралась, помочь старым сплетницам. А еще он сообразил, что случай представился наедине с ней побыть. От радости у него сердце так и зашлось. По счастью, кузнец в соседнюю деревню ушел договариваться с кем-то о цене на новый засов, так что Балтис инструмент побросал и бегом в святилище помчался.
Заскочил внутрь, огляделся – а там цветов полно. Он, конечно, не растерялся, быстренько букетик собрал – и сильвон, и дженнет, и белые колокольчики, – чтобы Леспе вручить, как она появится. Балтис-то воображал, что Леспа одна придет, а когда чего-то очень хочется, то верится, что так оно и будет. Вот сидел он в святилище, вздыхал, придумывал, как она придет, что он ей скажет, как цветы отдаст… И тут услышал снаружи голоса двух старух – они вместе с Леспой пришли.
Балтис знал, что старухи сразу догадаются, зачем он явился, и при Леспе на смех его поднимут. Понятное дело, вынести этого бедняга не мог, а потому решил спрятаться, только негде было: святилище крошечное, темных углов не найти. Единственное подходящее место – под алтарем. Вот туда наш Балтис и шмыгнул.
Алтарем служил большой крепкий стол, под ним Балтис и спрятался, покров его со всех сторон прикрывал. Старухи с Леспой вошли и остановились шагах в трех от алтаря.
«Как по-твоему, голубушка, сможешь заштопать покров, не снимая?» – спрашивает одна кумушка.
«Да, сайет, – отвечает Леспа. – И бахрому подошью, и прорехи заштопаю так, что незаметно будет. У меня и нитки подходящие есть».
Ну, они еще немного поговорили, а потом старухи в другой конец святилища ушли, гирлянды плести.
Леспа встала на одно колено, надела на палец наперсток и приподняла край покрова, чтобы получше прорехи разглядеть. Потом иглу к свету поднесла, стала нитку вдевать, как вдруг почувствовала, как ей ногу что-то щекочет. Посмотрела вниз – желтая кассия. Леспа подумала, что цветок с алтаря упал, и в сторону его отложила. Только нитку вдела – ногу опять защекотало, но на этот раз Леспа успела заметить и цветок, и руку со знакомым шрамом. Наша красавица тихонечко покров приподняла – а там Балтис сидит, улыбается, палец к губам подносит. А потом – хвать! – под стол ее утянул и ну целовать, да так, что Леспа даже вздохнуть не могла.
Целовал он ее, целовал, и тут одна из старух с другого конца святилища спрашивает:
«Леспа, как там дела? Ты не притомилась?»
Балтис нашу красавицу выпустил, она голову из-под покрова высунула и говорит:
«Нет, сайет, нисколечко! Я тут изнутри смотрю, нет ли где дырочек. Сейчас быстро все подлатаю».
Стала она из-под алтаря вылезать, а Балтис ее за щиколотки схватил и не выпускает.
«Балтис, отпусти!» – шепотом взмолилась Леспа, а потом вдруг поняла, что не хочет из его рук вырываться. Ее к Балтису так и тянуло, хотя родители Леспы его к ней не подпускали, держали дочь в строгости. А он тут как тут – страстью так и пышет, как пожар в лесу. Красавица Леспа сыздетства баловницей была, шалости любила – и сейчас любит, вы же знаете, – вот и решила подшутить над старухами.
«Сайет, с вашего позволения, я на пол лягу, так у меня дело быстрее пойдет, – крикнула она кумушкам. – Покров тяжелый, его на весу держать сил нет».
«Конечно, голубушка, устраивайся поудобнее, лишь бы тебе хорошо было».
– Ох, я знаю, знаю, что дальше будет! – воскликнула Чийя.
– Раз знаешь, так молчи, – с улыбкой остерегла ее Майя. – Мы-то еще не догадались. А ты дальше сказывай, Оккула.
– Так вот, Леспа накидку свою свернула, под голову подложила, улеглась на пол – голова и плечи на виду, а ноги до пояса под алтарем – и давай бахрому подшивать. Долго ли, коротко ли, поняла она, что вот-вот застонет от… ну, наверное, от удовольствия, – не знаю, что там Балтис с ней вытворял. Она и рада бы встать, да не может, потому что старухи уже поближе подошли, заметили бы, что у Леспы… одежда в беспорядке, так сказать. Вдобавок Леспа пребывала в некоторой растерянности. Как известно, Суба – край рыбацкий, Балтис форель ловил с малых лет и знал, что рыб надо подманивать, вроде как ублажать, чтоб им удовольствие доставить.
И тут Леспа не сдержалась и застонала – громко, протяжно. Старухи так и подскочили от неожиданности.
«Ах, голубушка, что с тобой? – спрашивает одна. – Ты поранилась?»
«Нет, что вы, сайет, – пролепетала Леспа, содрогаясь от неведомого прежде наслаждения. – Я тут… палец иголкой уколола».
«Ох, бедняжка! – отвечает старуха. – Больно тебе? Ничего, не бойся, скоро пройдет. А крови много?»
«Нет, чуть-чуть кровит, не страшно, – вымолвила Леспа, задыхаясь. – Мне уже гораздо лучше».
Рассказчица умолкла и с напускной суровостью оглядела своих слушательниц, которые корчились от смеха.
– Вот так всегда, – прошептала она хохочущей Майе и холодно обратилась к остальным: – Ну что, дальше сказывать?
Все дружно потребовали продолжения.
– Ну, на рынке я бы сейчас плошку по кругу пустила, за рассказ плата полагается. Вы свое задаром получаете, совсем как Балтис. Так что молчите и слушайте.
Ну вот, у красавицы Леспы в глазах помутилось, не понять, то ли она покров латает, то ли ее саму латают; такого ей прежде испытать не доводилось, голова кругом пошла. По правде сказать, боги наверняка послали Балтису силу чудесную, потому что только по волшебству парень может одновременно и клубничины есть, и рыбку ловить и при этом ни звука не издавать, – как есть божий промысел. Да и сама Леспа почувствовала, что на нее божественная благодать снизошла. Зажала наша красавица край покрова – и ну иглой сновать по-всякому, но все больше туда-сюда. Так увлеклась, что даже губу прикусила чуть не до крови. А потом как вскрикнула, забилась под алтарем, задергалась, точно сама не своя.
В это время старухи гирлянды плюща под самый потолок святилища пристраивали, от одного столба к другому. Одна залезла на стремянку, другая ее придерживала да советы давала. Тут Леспа и вскрикнула. Старухи оглянулись – а она вертится, как змея под мотыгой.
«О великий Шаккарн! – завизжали кумушки. – У бедняжки припадок! Что делать?»
«Помоги мне спуститься, – воскликнула та, что на лестницу вскарабкалась. – Держи стремянку, не выпускай, а то я упаду! Погоди, я мигом…»
Припадок их так напугал, что они замешкались за пустой суетой и только через минуту подошли к алтарю, под которым лежала утомленная, но чрезвычайно довольная Леспа.
«Что случилось, голубушка? Тебе плохо? Где болит?»
«Ах, простите, сайет, – вздохнула Леспа, торопливо прикрываясь алтарным покровом. – Судорогой ногу свело».
«Ох, бедняжка! Ничего, мы тебе сейчас поможем», – предложила одна старуха и взяла Леспу за руку.
Обе кумушки поднатужились, да только Леспу поднять не смогли – Балтис ее за ноги под столом держал, все старался платье поправить.
«Схожу-ка я за кузнецом, – вызвалась вторая старуха. – Или подмастерье его, Балтиса, позову. Он парень крепкий, быстро управится».