Чтение онлайн

Оставив вольные запахи путча за спиной, мы приехали на «Проспект Мира» и, нырнув в арку одного из лицевых домов, оказались во дворике с несколькими домами попроще. Здесь ни путчем, ни демократической революцией не отдавало, здесь стоял запах гари, замешенный на оседающих выхлопных газах, да робкая свежесть московских дворовых деревьев. Назар отыскал нужный ему подъезд, мы вошли в громоздкий железный лифт, неожиданно плавно поднялись на нужный этаж и оказались у железной двери с глазком.

Дверь открыла миловидная женщина наверняка средиземноморской породы русских — столь курчава была ее голова. Она пригласила нас к себе, Назар кивнул в мою сторону: «Он со мной!» Я чувствовал, что меня она испугалась больше, чем Назара, хотя виду не подала. Женщина предложила нам чаю, и когда Назар по-светски предложил ей беседу на тему путча, женщина смущенно сказала, что плохо разбирается в политике, и предложила пройти на кухню.

Мы сидели, пили чай с клубничным вареньем, и я не совсем улавливал, в чем заключался бизнес-смысл этой встречи. А может быть, думал я, про бизнес Назар сказал для отвода глаз и сидим мы просто у очередной его пассии? Но тогда зачем ему было брать меня с собой, к тому же эта женщина, по имени Иннеса, мало похожа на назаровскую добычу.

Неторопливое чаепитие, конечно, не вполне вписывалось в контекст того исторического дня. Но мы пили чай, а Иннеса доверчиво рассказывала о том, что выпросила на год у своих знакомых французов десять тысяч франков и купила себе еще одну квартиру по соседству, которую она теперь сдает иностранцам, и уже расплатилась со своими друзьями-французами. А сейчас, когда постояльцы заплатят еще за год вперед, я хочу подкупить еще одну квартиру, — делилась она с нами своим заветным. — И вы, Назар, должны мне в этом помочь.

А может, это и есть их бизнес, думал я, восторгаясь изящной простоте женского ума, делающего из ничего себе состояние, и продолжал — чашку за чашкой — пить чай на кухне уютной сталинской квартиры.

Здесь же по телевизору мы увидели знаменитую пресс-конференцию, на которой у Янаева тряслись руки, но все это было мимоходом: бытовая ворожба Иннесы, ее чай, ее уют, ее рассказы — выветрили всякую тревогу из сердца и из головы, и уже выйдя от нее поздним вечером на станцию «Проспект Мира», я посадил Назара на радиальный поезд в сторону его дома на Арбате, а сам остался на кольцевой, где ходил и любовался теперь уже другой сталинской квартирой — огромной, коммунальной, принадлежащей в том числе и мне: ее высокими потолками, мраморно-лепными барельефами — то мама, склонившаяся на колени перед дочкой, а между ними горшок цветов, то мать с сыном, собирающие фрукты с ветвей, а то и вовсе бездетная мама — весовщица, отмеряющая кому грехи, а кому — благие дела.

Так и ходил я по своей коммунальной сталинской квартире в ночном ожидании того, кто выставит меня отсюда.

Станция метро «Краснопресненская»

Лежу и думаю, когда бы гробовщик Адриан собрал нас всех на именины. Ох, собирается бесовщина, чую, собирается! Оттого кружится голова, как на карусели, оттого одни сполохи, эпифании, фрагменты. Проходил я раз на станцию «Краснопресненская», возвращаясь из барачных корпусов на берегу Москвы-реки, где Назар скупал по дешевке недвижимость, предназначенную на слом, и прямо у дружинника — памятника перед самой ротондой станции — увидел старика, сидящего на растеленном наземь платке. Был он то ли таджиком, то ли узбеком, судя по-арбузно-полосатому халату, белой чалме и седой бороде, и перед ним лежали то ли кости, то ли четки. Где-то я видел этого старика или мама мне рассказывала о нем. Что-то смутно проснулось во мне на мгновение и уснуло опять.

Я подумал, что он — попрошайка, и, как учила меня покойная мама, сунул руку в карман, где вместе с тремя десятками, что дал мне сщедра богатеющий Назар, была еще всякая мелочь. Сгреб ее со дна кармана и бросил старику на платок. Я уже было нырнул в дверь ротонды, когда старик грозно окликнул меня: «Мбобо!», — или я так услышал с испугу, но было ясно, что голос его выудил из толпы именно меня и какой-то неведомой силой вернул к подножию монумента. И только теперь я заметил, как космат этот старик, напомнивший мне опять кого-то очень знакомого, но я опять не мог разобрать, кого же именно. «Я не нищий, — сказал он и указал на другую сторону ротонды, где сидела цыганка с ребенком. — Подай ей!» — и протянул мне мою постыдную мелочь. Он еще что-то прошептал и поплевал на свои ладони, а я, растерянный — то ли отдавать ему десятку, то ли идти с грошовой мелочью к цыганке с ребенком, — не знал, как поступить. Но и на месте не мог стоять, чуя, как горит мое лицо от позора И я ринулся под землю. Каждый факел на эскалаторе высвечивал меня, каждая лампа на потолке подмигивала, каждый барельеф корчился и изображал сцену падения.

В тот день у меня поднялся небывалый жар, добрая Ирина Родионовна вызвала «скорую», и с испугу Руслан впервые не избил Акима. Смутно и тускло помню запах спирта от врача «скорой» и что меня рвало и рвало. Меня увезли в клинику, где ночью мне снился косматый Эрлик.

Это потом, когда я выздоровел и выписался из больницы, Ирина Родионовна рассказала мне, что Назар, оказывается, продал в тот день опечатанную квартиру Глеба, оставив пьянчужку бездомным. Так вот чем объяснялась его безумная щедрость.

Станция метро «Киевская»-кольцевая

Но откуда знал об этом старик, что проклял меня на ту последнюю болезнь? По начитанности я знал и об индийских йогах, и тибетских монахах, о сибирских шаманах и среднеазиатских суфиях. Я знал, что есть ступени восхождения, которые они называют разными словами, но, между прочим, и станциями. Я знал, что в их духовной практике есть упражнение, метод или аскеза ухода под землю — для смирения своей плоти, для очищения своего духа. «Умри вперед смерти своей!» — так звучит этот обет, могущий длиться день, неделю, месяц, сорок дней, годы, всю жизнь. Может быть, и я, сам того не понимая, об этом же? И не надо мне смотреть ни на изразцы и мозаику, люстры и пилоны. Может быть, это все нарочно, для отвлечения непосвященных? Поднимитесь, скажу я теперь, на эту станцию и оглядитесь по сторонам, но, главное, загляните поглубже внутрь себя самого! Видите?

Станция метро «Парк культуры»-кольцевая

Пришла весна в подземный мир. Запоздало, но пришла. Сначала иглы льдинок растаяли, и земля задышала сыростью и теплом, потом корни набухли и вдруг пошли в рост, раздвигая наши сочленения и кости. Червь занес семечко в мою глазницу, и оно поползло росточком кверху, а корешки стали располагаться по конусу, испытывая то тут, то там череп на цельность. По соседству закопошились муравьи-мигранты, пошли пехом на сезонные работы, оставляя в темной земле свою женскую половину да детвору до поры до времени. Это здесь-то такая буйная весна, а что происходит на земле — и вовсе не представить!

Но в тот год в Москве стояла постоянная осень. В один из серых, ненастных дней, когда у Ирины Родионовны разыгрался нещадный ревматизм и она не могла встать с места, несмотря даже на массаж, который делали поочередно то я, то Аким, позвонил по телефону Назар и попросил меня подъехать на метро «Парк культуры», дескать, есть срочное дело. Назар теперь часто брал меня с собой на всякие деловые встречи, но поскольку он стал теперь выдавать мне при встречах не тридцать рублей, а столько же баксов, то мне не было резона отказываться.

Человек быстро забывает о проклятиях, не правда ли? Тем более, живые деньги, тем более, по тем временам, так что я оставил Ирину Родионовну на попечение Акима, солидно, тоном добытчика объяснив, куда и зачем ухожу, и поехал на «Парк культуры». Там, в тесноте банного зала под шахматистами, я отыскал экс-проклятого Назара, и он «дал мне вводную»: «В парке нас ждет Глеб с двумя такими же охломонами, как и он сам, и эти охломоны хотят продать не только свои ваучеры, но, видать, и квартиры.»

Мы вышли наверх, прошли под свищущими ветрами в парк культуры, отыскали глухое кафе, где Назара ждал бездомный Глеб со товарищи весьма артистического вида (Розенкранц и Гильденстерн, подумал я механически). Но что неприятно поразило меня — даже не то, что от Глеба пахло мочой и заношенной до бомжества одеждой, а то, что он совсем не обрадовался моему появлению, напротив, был неприятно поражен и даже, казалось, напуган. «Малыш, а ты зачем тут?..» — растерянно произнес он, но потом махнул рукой и пригласил нас к столу.