Чтение онлайн

— А как же насчет зла и мерзости всякой, Ваше Превосходительство. Они тоже украшают Единство?— поддел я философствующего начальника.

— Можно вполне согласиться и с тем, что зло необходимо, что нельзя жаловаться на вулканы и наводнения, на микробов и разных глистов, ведь без них не появился бы, в конце концов, сам человек. Легко признать, что убийцы и садисты нам тоже нужны, иначе мы не соблюдали бы по контрасту правила хорошего поведения. Нельзя не подтвердить то, что Бог дал нам хорошую возможность плодиться и овладевать Землей, да и другими планетами и планетоидами. Но трудно согласиться с тем, что Единый любит людей, даже тех, кто старается соблюдать его Заповеди. Наградой за продуманное масштабное красиво обоснованное преступление как будто становится долгая счастливая жизнь, а вот трупы невинно убиенных превращаются в безымянный чернозем, на котором пришлые люди собирают прекрасный урожай. Ни одна религия, ни один вероучитель убедительно не доказал иного.

А этот Чертковиц не очень прост, не какой-то истукан-бюрократ. Даже Катя с удивлением почти с испугом поглядывает на него. Тем временем начальник службы не без вдохновения продолжил:

— Ботаник, в принципе, сказал следующее: не стоит с тупым лицом ждать Милости от Единого, надо добиваться ее, как это делал праотец Авраам. То есть, не стучать лбом об пол, а стучаться к Богу, за какой бы перегородкой он ни находился; искать в своей душе дверки, ведущие к Нему; зудеть Ему о том, что любить человека — это хорошо. Вот, дескать, и мы сами себя любим и потому недостатки свои, конечно же, исправим. Да, несколько парадоксальным образом Ботаник требовал в первую очередь любви к самим себе. Главная его заповедь: “Возлюби самого себя насколько сможешь.”

— Ну, тогда я здорово исполняю эту заповедь, как впрочем и любой нормальный космик, за исключением проклятых фанатов сатурнян. Я встречал немало паскудных мужиков, этаких мелких фюреров, которые очень себя любят, прямо-таки торчат от собственной персоны, а других регулярно суют под танк. Эти подлые бздуны в любой войне уцелеют, при любой революции взлетят, как голуби сизокрылые.

— Ошибаешься, парень. Мы себя не любим и не уважаем. Особенно эти паскудные бздуны, которые, на самом-то деле, себя в грош не ставят. У них комплекс неполноценности, чувство ничтожности, синдром мелкости, оттого они пакостят, мстят, подличают, гнусничают. И конец у них всегда жалкий, даже если они пробиваются в вожди мировой революции и генералиссимусы… Так вот, Фома, разве каждый из нас, почувствовав свою крутизну, свою величину, не возлюбил бы себя? У Ботаника это называется выращиванием Крестного Древа; душа растит в себе Божественное семечко, поднимаясь из грязи в небеса. Подтекст, надеюсь, ясен: Бог — это развивающийся мировой разум, который живет не столько снаружи, сколько внутри нас. То есть, в принципе, “возлюби себя” — это как раз “возлюби Господа Бога своего”.

— Лихо закручено. Ну и что, все получилось у Ботаника?

— Как бы не так. Профессиональные вероучители быстро прикончили его, чтобы не путался под ногами, слепили религию под названием второевангельская вера, сделали ее государственной и начали грести десятину… А мы, кстати, уже подлетаем окрестной тропой к Озеркам.— сообщил, закругляясь Чертковиц.— Надеваем гермокомбезы.

То, что мы приземлились где-то на задворках — я сразу понял. Помойка она и есть помойка. Под красновато-оранжевым небом навалены грудами трубы, цистерны, контейнеры, баллоны, какие-то обломки и остовы, которые мало-помалу засыпаются дюнами и прочими эоловыми отложениями. Там и сям видны следы обитания — особенно в районе “канала”, где не так вредничают пылевые бури, которые частенько случаются летом. Сквозь окна-иллюминаторы маячат огоньки жилья, яркими кляксами выглядят для моих тепловизорных глаз атомные реакторы. Все они, как один, жуткое барахло, теплоноситель и то протекает, застывая желтыми ледяными космами. Провода электропитания тянутся к насосным вышкам, которые добывают воду из-под слоя вечной мерзлоты, к большим бакам, где, видимо, располагаются оранжереи и плантации по выращиванию грибков и водорослей, к чанам-дезинтеграторам, где перегнивают и разлагаются объедки, чтобы превратиться затем в белковую массу.

— Дальше вы, Фома, путешествуете один. Вам и посох в руки. Инструкции уже введены в ваш мемо-кристалл.— сказал, поеживаясь, Чертковиц.— А вот и проводник.

К нам, помигав инфракрасным маячком, подвалил какой-то шестипалый поц.

Я все-таки осведомился у начальника:

— Эй, шеф, все-таки за какую идею вы людей на хрен посылаете?

— За великую идею научно-технического прогресса. У нас застой, Фома. Мы с каждым годом все сильнее отстаем от сатурнян. У них к тому же есть и фанатизм, и воинственная религия, и верховный водитель. Космику покамест спасает количественное превосходство, но если мы не найдем потраву на этих фанатов, у нас будет бледный вид.

Приятно, когда начальник разговаривает с тобой на одном языке, однако возникает ощущение, что тебя уговаривают стать затычкой в чужой бочке.

— Я слыхал про их верховного водителя. Сатурняне поклоняются какому-то темному божеству, которое взяло на себя их грехи, требуя взамен преданности и послушания. И на эту задницу мы найдем болт с резьбой с помощью братьев-плутонов, которые теперь нам уже не кажутся такими страшными? Так?

— Эх ты, чудак,— почти ласково протянул Чертковиц и сделал вид, что в дальнейшем разговоре не заинтересован.— Но, прощай, Хома Брут.

Хома Брут? Я, кажется, понимаю, на что намекает начальник, но все равно внимание придется перенаправить на даму.

— И ты прощевай, Катя, хоть ты меня и подставила, а зла на тебя не таю. Видно работенка у тебя такая.

— Отвернитесь,— цыкнула женщина на своего начальника и шестипалого мутанта.— и к тому же переключитесь на другой радиоканал.

Она подошла ко мне ближе некуда.

— Фома, чего ж ты вытаскивал меня из “Бета”, если поверил Мелику?

— Сама знаешь “чего”. Чтобы у Сони когда-нибудь появилась настоящая мамаша.

— Откуда эти семейные атавизмы, Фома? Глядишь, они и меня заразят.

— Я думал, что они у тебя есть, Катерина. С чего ты бы стала звенеть, куда в итоге приплыл мой живчик?

Женщина замялась, и я стал догадываться, что меня опять накололи.

— Хотела бы иметь лучшее мнение о себе, но, тем не менее… ошибочку допустил все-таки компьютер, а я уж просто не стала отнекиваться. Сам понимаешь, всякие семейные узы и связи-привязи вызывают только дополнительное нервное истощение — это при нашей суматохе-то.

— Компьютер, блин!— очередное разочарование, а так хотелось надеяться, что хоть в чем-то сделано для меня исключение.

— Если точнее, Фома, это виновата киберсистема, заведующая карьерой. Суетиться и извещать о приплоде надлежит только высокоранжированных людей, ну, а она чего-то напутала.

— Значит, просто ошибочка вышла, поскольку куда уж мне, сопливому, высокого ранга сподобиться. Хотя можно понадеяться, что карьерная киберсистема за какие-нибудь немеркнущие подвиги и заслуги разом произведет меня в генералы.

— На это тоже не надейся,— сказала “псевдоженушка”.— Функция твоя сугубо секретная. Чем меньше людей о ней знают, тем ты дольше протянешь.

По-моему, в этой Солнечной Системе все сговорились опустить меня. Пора переселяться куда-нибудь на Альдебаран.

— Ну, ладно, красавица, разбежались.

Я уже хотел было отвернуться, но Катя еще попридержала меня за руку.

— А, может, Фома, карьерная кибероболочка и в самом деле имеет какие-то далеко идущие виды на тебя.

Неверная Катя чмокнула меня через пластик и бодро отправилась вместе с Чертковицом к коптеру. Скоро будет отдыхать в своей уютной квартирке вместе с этим хиляком. А я поплелся вслед за шестипалой муташкой в неизведанную даль.