Меч на ладонях
Шрифт:
Не то что его Грэтхен.
Красноармеец потянулся. Вот ведь подвезло, так подвезло. Там, у себя, он и двух слов связать не мог с девушкой. Да с лица простоват, да и одет без разных там вельветов. А тут, так прямо первый парень! Все девки дворовые пялятся. Вон Грэтхен, на что уж девушка ладная да славная, на него запала. Всю ночь вместе, значит, на…
Захар вспомнил жаркие объятия своей новой подружки, ее округлые формы, тонкую белую шею с дивной ямочкой. Ему здесь определенно нравилось. Просто не надо на таких, как эта баронесса, заглядываться. Он пробовал донести эту идею до Кости, да что толку. Одним словом, любовь зла, а вокруг козлы одни.
Пригодько тихонько встал, оделся в чистое высохшее белье и пошел на кухню. Неделя, может, и постная, торжественные молебны, крестный ход и все такое, но если по утрам живот не набить, то и день насмарку навроде.
Сибиряк ловко вкрутился в толпу слуг, сгрудившихся перед входом на кухню. Вместо привычного аромата поджариваемой рыбы и тминного аромата похлебок его встретил встревоженный гул голосов дворовых, оживленно обсуждавших что-то.
Немецкий язык стараниями Грэтхен и Улугбека Карловича у Захара за последнее время значительно окреп, но, видать, еще недостаточно. Как красноармеец ни вслушивался, понять, о чем речь, он не мог. Только уловил, что разговор крутится вокруг чьей-то смерти. Да несколько косых взглядов приметил. К таким зырканьям он начинал привыкать. Грэтхен была очень популярной девушкой, и нашлось немало обиженных ее выбором. Но до открытого выражения неудовольствия дело не доходило ввиду широченных плеч Захара и его подавляющего преимущества в весе и росте над любым из придворной шушеры.
Теперь же взгляды стали даже немного вызывающими.
Неожиданно кто-то тронул его за локоть. Почти неуловимое касание было произведено явно для привлечения внимания. Захар обернулся. Грэтхен, не глядя на него, прошествовала в уходящий к северному крылу коридор. Если бы не легкий толчок за секунду до этого, он бы подумал, что она и не заметила его. Помедлив пару секунд, Пригодько пустился ей вслед. В спину ледяными стрелами уперлись взгляды собравшихся.
Он догнал подружку не сразу. Швырнув миску с очистками под ноги, Грэтхен кинулась на шею «полочанину».
– Что ж вы наделали, тебя же на кусочки порежут! – заревела белугой очаровательная служанка.
– Да что случилось-то? – не понял причину такого бурного негодования сибиряк.
Грэтхен замахала руками:
– Он не знает, вы на него посмотрите, он здесь, передо мной стоит и строит из себя аббата Клюнийского! – Немочка оглядела притихшего Пригодько и, охнув, потянула его за рукав в боковую ветвь коридора. По дороге она жарко шептала скороговоркой. Захар понял, что начинает терять смысл монолога. Он решительно остановил Грэтхен и потребовал, чтобы она медленно и внятно объяснила ему, что происходит.
– Что происходит? Что происходит? – Грэтхен даже притопнула в гневе ножкой. – Весь двор с утра на углах, а он спрашивает, что происходит!
Немного остыв, она все-таки согласилась посвятить Захара в события последней ночи.
– Умер Кондратий, сотник государыни! Отравили, так лекарь сказал. – Служанка сделала театральную паузу. – А на пиру он из рук императрицы пил. Ну?
– Что – ну? – не понял Захар.
Грэтхен воздела руки, призывая небеса в свидетели, что уж она-то объяснила все этому стоеросовому дурню.
– Да то, что Адельгейда кубок взяла из рук того полочанина, что ей прислуживать полез вчера. А значит, как приедет император, съехавший с утра лис потравить, то потянут вас к катам [106] на дыбу. Вот что!
Девушка еще пару минут пересказывала красноармейцу слухи и предположения, бродившие по кухне и двору. Внезапно она резко сменила тон и кинулась обниматься:
– Повяжут тебя, бычок мой ненаглядный. Поведут под белые ручки в сырые подвалы, будут руки-ноги выкручивать, пока не скажете, кто приказал императрицу отравить да на императора злоумышлять. – Грэтхен разревелась. – Останусь я одна-одинешенька. И некому меня утешить будет.
106
Кат – палач.
В последнем Захар сильно сомневался.
– А за себя не боишься? – спросил он.
Немка пожала плечами:
– А что я? Мое дело бабье.
Красноармеец задумался. Дело и правда пахло керосином.
– Идти мне надо, Грэтхен. – Захар развернулся к коридору, уходившему в сторону их комнаты. Уже на ходу он добавил: – Спасибо, красавица.
Вслед ему глядели заплаканные глаза. Только губы тихонько шепнули:
– Беги-беги, дурачок.
– Подъе-е-ем! – Пригодько ворвался в комнату, как сирена сбора на построение в казарме.
Только вместо спорого глума сыплющихся на пол босоногих красноармейцев его приветствовала одинокая подушка. Костя, уставший после бессонной ночи, запустил в причину шума тем, что было под рукой.
При повторной попытке разбудить товарищей в Захара полетел уже табурет.
Только через пять минут криков, мата и угроз применить воду «полочане» продрали глаза и расселись по топчанам.
Сибиряк был краток:
– Помер Кондрат Будимирович. Все думают, что это мы, то есть Костя его отравил.
– Нам-то гэта на кой? – не понял Горовой.
– Говорят, что мы государя и государыню отравить хотели, мелодиями и рассказами одурманили. Приедет Генрих, нас точно под замок и к палачам. На кухне так все говорят… Вот.
После таких слов задумались уже все.
Первым подал голос Улугбек. Он и Горовой были самыми опытными из присутствовавших, и ученый всегда чувствовал на себе ответственность за всех.
– Ситуация выглядит абсурдной. Думаю, нам стоит пойти к императору и объясниться.
Но Малышев не поддержал эту идею:
– Да уж. Объясниться… – Он передернул плечами. – Насколько я помню исторические заметки, нас к нему и на пушечный… на выстрел из лука не пустят. И я не хочу, чтоб мне под ногти засовывали иголки и растягивали на дыбе, а я должен буду излагать при этом свое виденье вчерашнего вечера. Бр-р-р.
Он очень ярко представил характерную картину допроса, сохранившуюся в памяти благодаря книгам о Средневековье.
Улугбек Карлович уверенно заявил:
– Все стереотипы о пытках, которые были распространены в эти века, – глупости и мракобесие.