Меделень
Шрифт:
– Ну, так сними сюртук!
– Почтенная сударыня, а вы не возражаете?
– После такого сюрприза ты можешь делать все, что тебе угодно.
– Вот, Йоргу, настоящие восточные папиросы. Превосходные. Они без картона, поэтому я привез тебе отдельный мундштук.
Желтый и блестящий, словно вырезанный из сердцевины ананаса, янтарный мундштук вызвал рождественские воспоминания у господина Деляну.
– Герр Директор, я бы хотела тебе кое-что сказать.
– Я в твоем распоряжении.
– Нет. На ушко.
– Вот, пожалуйста, ухо.
– Герр Директор, ты не рассердишься, если я отдам Монике свое кимоно? Оно мне очень нравится, но, я думаю, Монике понравится еще больше.
– Золотые твои слова! Дай я тебя поцелую!
– А я тебя!
– Ольгуца, не думай, что я о тебе позабыл! Теперь ваша очередь. Кимоно предназначались дамам.
– Герр Директор, - прошептала Ольгуца, - пожалуйста, подари ей сам. Так лучше.
– Дорогие мои, давайте покончим с тряпками, - произнес Герр Директор, прикрывая руками нижний ящик кофра... - Ольгуца, ты у нас дама?
– Нет, Герр Директор!
– Молодец. Ты входишь в мою партию... Так, значит, кимоно предназначаются дамам... Моника, надеюсь, ты не против? Ну-ка, посмотрим, как оно на тебе сидит. Вот кимоно поменьше, оно твое... Хокус-покус-флипус!
С удивительным проворством Герр Директор в одну секунду совершенно преобразил Монику.
– Ну-ка, ну-ка... какие красавицы эти японки! Пожалуй, я переселюсь в Японию.
– Моника, вытащи наружу косы... Вот так. Иди, я тебя поцелую.
– Tante Алис, а как же Ольгуца?.. Я так не хочу, - шепнула Моника госпоже Деляну.
– Не беспокойся, Моника. У Ольгуцы много всего.
– Merci, дядя Пуйу.
– Хоп!
Герр Директор приподнял Монику, посадил на диван и отступил на два шага, разглядывая ее в монокль.
– Алис, измени ей прическу. Сделаем из нее настоящую японку... Япония этого заслуживает!
– Ты хочешь, Моника?
– Да, tante Алис, - ответила Моника, словно во сне.
– Алис, будь достойна кимоно... и европейской женщины.
– С такими волосами это нетрудно.
– А теперь откроем ярмарку игрушек. Долой стариков!.. Итак, по порядку! Дэнуц у нас самый старший. Вот тебе ружье, Дэнуц. Оно на два года меньше тебя: девятого калибра. А это ящик с патронами. А вот и патронташ.
Настоящее ружье! Настоящее! О таком счастье он и не мечтал. Сердце Дэнуца, словно наполеоновский барабанщик, отбивало гимн славе... Крепко зажав ружье в руке, он бросил на Ольгуцу косой взгляд. Ольгуца смотрела на него, видимо, выжидая.
Встретившись с ней взглядом, Дэнуц отвернулся в сторону окна, оглядел потолок и еще крепче сжал ружье. Казалось, что глаза у Ольгуцы еще большего калибра, нежели ружье.
– Ты тоже можешь взглянуть, Ольгуца, если хочешь!
Не говоря ни слова, Ольгуца взяла ружье из дипломатических рук брата в свои военные. Ружье стало интернациональным.
– Дэнуц! Дэнуц! Вечно Дэнуц! Опять Дэнуц! Снова Дэнуц!.. Скажи спасибо своей сестре!
Свертки один за другим ложились на третий по счету диван.
– А теперь очередь Ольгуцы. Вот сапоги и брюки для верховой езды. Куртку тебе сошьет мама. А лошадь пусть даст тебе твой отец.
– Ну и ну! Замшевые! - изумилась госпожа Деляну, которая тем временем причесывала Монику.
– Еще бы! Для такой газели!
– Герр Директор...
– Ольгуца!.. На помощь, люди добрые! Тигрица, а не газель! - стонал Герр Директор, защищаясь от поцелуев племянницы.
– Смотри, Герр Директор!
Взяв в руки сапоги, Ольгуца с благоговением поцеловала их, каждый в отдельности, как когда-то воины целовали свои доспехи.
– Подожди, это еще не все. Вот два дьяболо, вот футбольный мяч; а это, это...
Пакеты, развернутые Ольгуцей и Дэнуцем, один за другим падали на диван.
– Ну, что скажете? - спросила госпожа Деляну, указывая на Монику.
– Отлично! - захлопал в ладоши Герр Директор.
Моника, розовая, словно окутанная коралловой дымкой, сидела по-турецки на диване, опустив ресницы и скрестив на коленях руки в широких рукавах. Робость и кимоно сковывали ее движения и делали похожей на настоящую японку. Густые золотистые волосы были собраны в японскую прическу и скреплены гребнями госпожи Деляну... Румяная утренняя заря, распустившийся цветок персикового дерева, облаченный в детское кимоно, дабы не было ему холодно ночью: мечта влюбленного в персики японского поэта. Вот какой была Моника, виньетка в начале легенды.
– Батюшки мои, чуть не забыл. Дети, откройте рот и протяните руки.
Герр Директор быстро развязал картонную коробку, засучил рукава и опустил руки в коробку.
– Va banque!*
______________
* Ва-банк! (фр.)
Сливы, черешни, абрикосы, персики, груши, яблоки, орехи, редиска, морковь, луковицы, каштаны, миндаль... из марципана градом посыпались на пол, подпрыгивая и перекатываясь.
– Лови, папа!
– Держи, Ольгуца!
– Ау, Герр Директор!
Анархический дух беспорядка, который чудом вырвался из аккуратного кофра, царил в турецкой комнате. Взрослые и дети, ползая по полу, собирали лакомства, боясь раздавить их.
Ольгуца с морковью в зубах; Дэнуц с оттопыренной щекой; госпожа Деляну - о чудо! - грызущая луковицу; Моника, путающаяся в полах кимоно и грациозно наклоняющаяся за фруктами; господин Деляну, подставляющий подножки Ольгуце, и Герр Директор, невозмутимо созерцающий происходящее.
– Воды! Умираю от жары!
– Хорошо бы принять душ! Мы все сошли с ума!
– Кто там? Войдите.
Вошла Профира, изумленно заморгала ресницами и застыла с открытым ртом под общий хохот сидевших на полу.
– Прохвира, гляди, немецкая луковица! На, попробуй, - крикнула Ольгуца, запустив в нее луковицей.
– Попробуй, Профира, заморские луковицы, - уговаривала госпожа Деляну.
Луковицы были завернуты в кусочки цветного шелка, имитирующего кожуру. Профира взяла луковицу, повертела в руках, то и дело поглядывая на смеющихся детей.