Медный гамбит
Шрифт:
Янтарное пламя гипнотически заплясало на фитиле масляной лампы. Павек уставился на нее и выругался про себя.
Может ли так быть, что Оелус прав, что его жизнь темпларом привела к тому, что все волшебство для него потеряно, недостижимо? Может быть он еще может обменять свое знание о неподобающем использовании зарнеки на… на что?
На жизнь бродяги?
Но давайте сравним с жизнью попрошайки в городе. Что толку в сильной спине и ясном уме, если ему придется всю жизнь оглядываться, боясь увидеть людей в желтом.
И почему бы ему действительно не взять этого худого сироту с собой? Разве у него мертвое сердце — как у Элабона Экриссара или фанатиков из Союза Масок?
— Раздери твои глаза, жрец, я согласен, — вслух сказал Павек, сдаваясь мудрости предложения жреца.
Угаснувшая было улыбка вновь появилась на лице Оелуса. Он схватил руку Павека и изо всех сил сжал ее. — Ты добрый человек. Я предсказываю счастливую судьбу и для тебя и для мальчика. Женщина придет попозже с ужином. Ешь спокойно, не бойся. Завтра ты будешь приветствовать солнце как новый человек с новой судьбой.
Павек потряс его руку в знак дружбы. — Завтра я буду голым и чистым, как в тот день, когда родился. Прости меня, жрец и пожалей. Я вырос в темпларском приюте для сирот; раньше я слышал только слова темпларов. Принеси мне твое питье в чашке и…
— Все, что ты принес с собой, ты получишь обратно, — сказал Оелус, на его лице опять сверкала ничем не омраченная улыбка. — За исключением твоей рубашки, от нее остались только обрывки. Мы дадим тебе другую — и добавим немного монет в твой кошелек, достаточно для начала новой жизни, для тебя и мальчика.
— У меня был нож, с серым стальным лезвием…
— А, с человеческим волосом под кожанной рукояткой? Да, его сохранили и ты получишь его.
Судорога боли сжала грудь Павека, он напрягся, потом постарался успокоиться, вдохнул, воздух наполнил его легкие. Волос принадлежал Сиан, он отрезал его от ее трупа на кладбище, более ценный, чем любое из немногих воспоминаний об их нескольких годах вместе, до приюта. Потом он вспомнил еще кое-что и положил руку на голое горло.
— Мой медальон? — как и волос, он принадлежал к прошлому. Двадцать лет жизни полностью потеряны, как и Сиан.
Оелус нахмурился. — Теперь ты не нуждаешься в нем…
— Но и ты тоже, — резко прервал он жреца и увидел тень обмана на его лице. — Это и есть цена за помощь Масок? Они, что, собираются использовать мой медальон, чтобы напасть на короля? — Странно, но эта мысль оскорбила его. Маги, которые оставляют детей заботиться самим о себе на улицах Урика были, если заимствовать выражение Оелуса, скроены из того же материала, как и Король Хаману, на без королевского опыта и умения править городом.
— Нет, он вместе со всем остальным твоим имуществом. Но, я надеюсь, ты же не захочешь поддаться искушению и в своей новой жизни использовать его силу?
— Ты знаешь, что магия Ханану портит, но ты же не знаешь, как она работает, верно? Верь мне, жрец, для меня это намного меньшее искушение, чем для тебя.
— А ели ты поддашься ему?
— Тогда моя «новая жизнь» будет окончена. Но это моя вещь, жрец, вернешь ли ты мне ее?
— Твой медальон принесет тебе только несчастья, Павек.
— Ты умеешь читать по звездам или видеть будущее через магический крусталл? Не торопись со смутными угрозами, священник. Расскажи мне то, что ты знаешь, или скажи мне, почему ты не хочешь возвращать мне мои вещи, как ты обещал.
На мгновение на лицо жреца набежала тень сомнения, потом он, неохотно, кивнул. — Я хочу, чтобы ты запомнил меня как человека слова, независимо от той опасности, которую таит в себе твой медальон.
Свет появился в проходе за комнатой и, мгновением позже, тень, а за ней и сама женщина с дымящимся куском хлеба на подносе.
— Твой ужин, — объяснил Оелус. — Пускай земля мягко ложится под твои ноги во все дни твоей жизни, Павек, и даст тебе покой в конце ее. — Он коснулся ладони Павека кончиками своей правой руки. — Не всякий человек начинает жизнь с таким напутствуем. Позаботься о себе и о мальчике.
Несмотря на все его протесты, его привлекал этот плоский мелкий поднос, аромат, стрившийся из него, наполнил его рот слюной и притупил его впечатление от благословения жреца. Ответив на поклон Оелуса коротким кивком головы, он опустошил поднос еще до того, как шаги Оелуса растаяли в коридоре.
Дверь осталось открытой — вызов, который он проигнорировал.
Сбросив с себя простыню, он схватил последний кусок поджаренного куска хлеба с ароматной корочкой. Он пах какими-то корнями, клубнями, вообще всем, что растет в земле, но тем не менее был невероятно вкусен. Он сожрал его, до последней крошки, а потом разбил на куски сам поднос, когда на него внезапно напала усталось и он уснул там, где сидел.
Павека разбудил теплый солнечный луч, упавший на его лицо, и неповторимый шум улиц Урика, ворвавшийся в его уши. Он вспомнил Оелуса, кусок хлеба, и то мгновение, когда его веки стали слишком тяжелыми для того, чтобы держать их открытыми. Прежде, чем он открыл глаза, его рука скользнула к шее. Шнур из кожи инекса был на своем обычном месте.
— Человек слова, — прошептал он.
— Ты проснулся, Павек? Они сказали, что ты проснешься, когда взойдет солнце.
Он сразу узнал этот юный, пронзительный голос. Оелус был безусловно человеком слова — не первый, которого встречал Павек, но этот эпитет не был простым комплиментом. Он встревоженно сел прямо, по ходу ударившись макушкой о низкий потолок. Берлога Звайна была еще одной подземной комнатой. Солнечный свет пробивался через беловатый кусок слюды, вставленный между связанными вместе костями, подпирающими стены и крышу. Павек невольно зажмурился, оказавшись после долгой темноты под солнечным светом, хотя и ослабленным слюдой. И почувствовал себя глупо, распознав знакомые звуки: прозрачная слюда заменяла один из бесчисленных камней, какими были вымощены мостовые Урика. Комната Звайна была вырыта под улицей или рыночной плошадью.