Чтение онлайн

Ее пальцы нервно барабанили по столу. В плоть левого безымянного врезалось обручальное кольцо с косой полосой бриллиантов.

— Спасибо, — я выпустил красивый клуб дыма, который тут же развернулся в ленту и уплыл в сторону, — я обдумаю ваше предложение.

И опять замолчал.

— Кстати, насчет брата, — сказала она.

Специалисты по межличностным отношениям, те, что ее учили, были дилетантами. Обучая ее ненавязчиво и незаметно переходить к интересующей теме, они забыли сказать, что, когда человек говорит «кстати», это значит, он вот-вот скажет нечто, совершенно не относящееся к сказанному прежде.

— Сметанкин Сергей вроде ваш родственник? Я не ошиблась?

Она произнесла «Сметанкин Сергей» так, что я вспомнил: в незапамятные времена она вроде бы преподавала обществоведение в школе.

— К сожалению, нет, не ошиблись, — сказал я, и выпустил еще один клуб дыма. — Родственник. Дальний.

— А почему — к сожалению?

— Он несчастный, запутавшийся человек, — пояснил я, — истосковавшийся по теплу. Рано лишился родителей, тяжелое детство...

— Он вроде собирает родню.

Грудь в вырезе платья пошла красными пятнами. Чересчур глубокий вырез. Бриллиантовое колье, опять же. Ну почему она не наняла себе приличного стилиста? Вот, например, Рогнеду. Могу ей порекомендовать.

— Да, — сказал я, — об этом было в прессе. И не только в местной.

— В центральной? — насторожилась она.

— Нет. В сибирской.

Она с облегчением вздохнула.

— И вы идете? На слет родни?

— Да, конечно. И я, и мой батюшка.

«Батюшка» было уже явным перебором. Но само как-то выскочило.

Она опять замялась.

Потом собралась, стала жесткая деловая женщина. Женщины вообще легко меняют личины, эта вот тоже...

— Я вас очень огорчу, Семен Александрович, — сказала она, — очень. Вы стали жертвой ужасного заблуждения. Обмана. Я надеюсь, непреднамеренного.

— Да что вы говорите?

— Сергей не ваш родственник. Он просто не может быть вашим родственником.

— Почему? — очень удивился я.

— Потому что он мой сын, — сказала Эмма Генриховна.

Зазвонил телефон, она, не глядя, нащупала трубку и бросила ее на рычаг.

— Ну да, — она раздраженно потянула пальцем бриллиантовое колье, — в общем... у моего мужа... это останется между нами, я надеюсь, так вот, у него не могло быть детей. А я тогда с делегацией полетела в Чехословакию... тогда еще была Чехословакия... Ну и был один человек. Я не хотела, чтобы муж знал. И оформилась на курсы повышения квалификации. В Красноярск. На полгода. Вы не думайте, я следила за судьбой Сережи. То есть поначалу. Потом как-то... потеряла его из виду. Но когда увидела эту газету... Слишком много совпадений. И я навела справки. И здесь, и в Красноярске. Это он, сомнения нет.

— Ясно, — сказал я.

— Сначала я подумала, может, он откуда-то узнал? У меня тоже есть недруги.

— Испугались, что он будет вас шантажировать? — спросил я напрямик.

— Нет, что вы! То есть... да, испугалась. У меня достаточно уязвимая позиция. Но вы понимаете, я ничего не понимаю. Какие-то несуществующие родственники. Если бы он хотел меня шантажировать, вообще со мной встретиться... Я думаю, что... многие вопросы можно решить. Я бы ему помогла. Помогла с бизнесом. Поддерживала бы его.

— Эмма Генриховна, — спросил я, — вы чего хотите? Чтобы он признал вас матерью или, напротив, чтобы не признавал? Это же две разные вещи.

— Я готова его признать, — сказала Эмма Генриховна.

Вот это номер. Сметанкин, получается, никакой не аферист, никакой не убийца старушек, а просто псих. Самое банальное объяснение обычно оказывается верным. А если он просто псих, просто несчастный человек, несчастный отказной малыш, как он и говорил, это значит... это значит, что и Рогнеда никакая не авантюристка, никакая не зловещая сообщница, а тоже несчастная брошенная девочка... И сосед Леонид Ильич прав. А я не прав. Рикошеты, такие рикошеты.

— Вы писатель. Вы разбираетесь в людях. Он вас уважает, я знаю. Объясните ему, что он пошел по неверному пути. Если это он, чтобы отомстить мне...

— Да нет, — сказал я, — он просто хочет, чтобы у него было много родни.

— Но у него нет родни! — Теперь уже краска залила ее щеки, такие белокожие люди легко краснеют. — Только я. Ну, еще мои родственники. Но это совсем другие люди. И его отец, его уже нет.

— Эмма Генриховна, а вы не рассматриваете вариант, что произошла ошибка? Сметанкин — фамилия, конечно, не частая, но ведь не уникальная.

— Нет, — сказала она и покачала серьгами, — я выяснила, говорю же вам. Ошибки быть не может. Я знаю, он к вам прислушивается. Поговорите с ним тактично. Объясните ему, что нельзя жить иллюзиями. Что я готова пересмотреть свои позиции.

— Я не самоубийца, — сказал я честно.

— Чем я его могу не устроить? Как мать?

— Тем, что вы настоящая.

— Не поняла.

— Это сложно, Эмма Генриховна. Долго объяснять.

— Вы писатель, вам виднее. Все-таки я вас очень прошу. Подумайте.

— Хорошо, — сказал я, — я подумаю.

— Не затягивайте с этим.

— Эмма Генриховна, я ничего не обещаю. Он сложный человек.

— Но он к вам привязан. И к вашему батюшке.

Чтобы угодить мне, она тоже сказала «батюшка».

— Я постараюсь, — сказал я, — Эмма Генриховна, я уважаю ваши чувства. Не хочу отнимать ваше время. Будьте любезны, распорядитесь, чтобы меня отвезли домой.

— Да, — сказала она, — да, конечно. Верочка (это уже в трубку), вызови машину для господина Тригорина. И еще, — она выдвинула ящик стола и что-то протянула мне, небольшое, в узкой коробке, — маленький сувенир. Просто на память.