Чтение онлайн

Мне стало не по себе, наверное, я сильно побледнела, потому что Миша попытался одернуть мать:

– Мама, возьми себя в руки, Наташе это тяжело.

Однако не тут-то было, она немедленно принялась его укорять:

– Бесчувственный ты, понимаешь? Стоишь спокойно, а ведь ты его всегда папой звал, только он тебе папой всегда и был! Отца родного папой не звал, только «отцом», сколько Артур обижался!

– Мама, перестань, к чему сейчас это?

– Ох, Володя, Володя, – причитания ее все не утихали, – недаром ты мне снился, рукой манил! Скоро уже, скоро, мало мне осталось, Володя, понимаешь?

– Мама! – заорал брат. – Перестань ерунду городить, ты давно выздоровела, все врачи это говорят!

– Врачи всегда говорят, понимаешь? От этой болезни не выздоровеешь, да и зачем мне жить, если Эдичку у меня забрали!

– Перестань, мама, – сквозь зубы и с трудом сдерживаясь, повторил Миша, – Эдик жив и здоров, мы все делаем, чтобы его освободить, Наташа специально для этого приехала из Австралии. Ты бы лучше дала нам войти и сесть, на Наташке, вон, лица нет после твоих криков.

– Деточка моя, – она протянула ко мне руки, – не сердись, такая уж я, понимаешь? Сколько мне пришлось пережить, сил уже нет терпеть.

Я с трудом из себя выдавила:

– Что ты, мама, все в порядке.

Она взяла меня за руку и повела в комнату, попросив Мишу:

– Сынок, я тебя попрошу, ты воду в чайник налей, поставь кипятить. В заварном чай свежий, я недавно заварила, как чувствовала, что вы придете. Пойдем, Наташенька, в комнату, посидим, я посмотрю на свою дочечку. Сколько лет мое сердце по тебе разрывалось, дочечка моя, солнышко мое, ты понимаешь?

Я покорно поплелась за ней в комнату, а Миша отправился на кухню, бросив на меня с порога тревожный взгляд. Однако мама, предварительно вывернув нас обоих наизнанку, уже успокоилась и выглядела вполне довольной, она усадила меня в кресло, сама разместилась на широкой софе напротив и начала сыпать вопросами, первым из которых был, женился ли отец в Австралии или нет.

– Нет, – с трудом отлепив язык от гортани, пробормотала я.

– Он ведь там хорошие деньги имел, когда я в последний раз о нем слышала, значит, теперь ты богатая. Ты деньги-то еще не все потратила?

– Нет.

– Зря не трать, с людьми осторожней будь – такие ведь есть, что без всякой совести, понимаешь? У тебя парень есть?

Я смутилась – можно ли назвать Сэма моим парнем?

– Н-нет.

– И хорошо, ты еще молодая, а мужчинам доверять нельзя, им только нужно все для своих интересов – будут просить, уговаривать, понимаешь? – она вдруг вспомнила что-то и крикнула в сторону кухни: – Мишенька, чтоб не забыть, тут мне один звонил – блогер.

– Кто? – издалека переспросил брат.

– Блогер. Все уговаривал про Эдика с ним поговорить, в гости сюда набивался.

Миша вошел, неся в каждой руке по чайнику – большой пузатый и фарфоровый заварной.

– Мама, точнее можно? Кто тебе звонил?

Он поставил заварной чайник на стол, большой на пол, на керамическую подставку, а мама доставала из буфета чашки и рассказывала:

– Звонит какой-то мужчина, просит встретиться, рассказать про Эдичку – говорит, блогер, хочет объективно осветить и все такое, понимаешь? Я говорю: я без старшего сына ни о чем говорить не буду, я в этом не понимаю. Говорю, передам сыну, он сам решит. Телефон он оставил, я записала. Здесь, кажется.

– Ты другой бумаги записать не нашла? – проворчал брат, разглядывая поданную мамой измятую бумажку. – И где тут телефон? А, вижу.

Мама неожиданно встревожилась:

– Кто же это такой был? Ты мне как сказал, я ничего лишнего никому….

– Ну, откуда же я могу знать, кто такой, позвоню, тогда и узнаю, – вглядываясь в написанное, он взял мобильник. – Твои каракули еще разобрать надо.

– Я очки не успела надеть, когда писала, он так сразу стал… – обиженно оправдывалась мама, но Мишу уже соединили, и он поднял руку, призывая ее замолчать.

– Здравствуйте, я брат Эдуарда Гаспаряна, вы говорили с моей матерью и оставили этот номер…. Почему?…. Какая вам нужна информация?…. Почему именно с ней, я мог бы дать вам больше информации, чем мама…. Нет, так нет.

Отключив телефон, Миша в раздражении отбросил бумажку с номером, я автоматически подняла ее и сунула в сумочку.

– Ну, что? – испуганно спросила мама.

– Да ну его, не хочет со мной говорить, ему, видите ли, нужна была мать Эдуарда Гаспаряна. Провокатор, наверное, какой-то. Ладно, мам, мне пора ехать. Пошли, Наташка, я тебя отвезу.

– Не надо, я сама дойду, мне здесь близко, – возразила я.

– Куда близко? – удивилась мама, а когда я объяснила, что остановилась у друзей, которые живут в двух кварталах от ее дома, запричитала: – Куда ж тебе тогда спешить? Доченька моя родная, посиди еще, поговорим. Миша вот, никогда с мамой лишнюю минуту не посидит, все торопится к жене своей ненаглядной, она, видите ли, там без него не может.

– Ему далеко ехать, – робко вступилась я за Мишу, но он в моей защите явно не нуждался, слова мамы просто-напросто пропустил мимо ушей и, чмокнув каждую из нас в щеку, заспешил к выходу.

– Ей надо, чтобы он всегда у ее юбки сидел, – мама обиженно поджала губы, – она понять не хочет, что у мужчины должна быть своя жизнь, он мужчина, понимаешь?

Мы поговорили еще часа полтора, и все это время она ругала Таню, ни разу не упомянув о Вовке – словно внука для нее не существовало. Я от ее слов ежилась, но не спорила, молча сидела и слушала. Наконец мама, почувствовалось, начала выдыхаться, и тогда я поднялась.

– Мамочка, я пойду, тебе уже, наверное, нужно отдыхать.

Она не стала меня удерживать.

– Ага, дочечка, моя, иди, уже темно.

Мы расцеловались на прощание. В ожидании лифта я слышала, как мама долго и тщательно запирает входную дверь на два замка, потом до меня донесся звук накидываемой цепочки. Наконец лифт гостеприимно распахнул передо мной свои створки, я спустилась вниз и вышла на улицу. Было уже темно, но в свете фонаря на столбе у подъезда темнело объявление с чьей-то фотографией и хорошо различимым словом «розыск». У подножия столба был кучей навален лежалый почерневший снег, и лезть по нему, чтобы прочесть объявление, я не решилась, однако точно такую же наклейку налепили прямо на стене моего дома. И когда я ее прочла, мне стало нехорошо.