Чтение онлайн

Итак, я перечитал.

Перечитал и горько усмехнулся…

Ну никак не может русский писатель обойтись без нравоучительного тона! Каждый скромный литератор мнит себя пророком, голосу которого внемлет вся Россия. А общество на пророка давно махнуло рукой. "Властители дум" нынче в загоне.

Общество кладет на "властителей" большой член с прибором.

И великолепно себя чувствует. Не задумываясь, оно беспечно марширует к пропасти, глубина которой может вызвать чувство ужаса у кого угодно, только не упоенного своим самодовольным невежеством мещанина двадцать первого века.

Откуда они взялись, современные мещане, эти вылезшие из своих окаменелых могил питекантропы, австралопитеки и неандертальцы? Кто их породил?

Да еще в таком количестве?

Вопрос закономерный…

Кто, кто… Мы их и породили. Мы и наши бескомпромиссные революционные прадедушки и прабабушки.

Интересно, а кто в таком случае породил заокеанского мещанина?

Неужели загнивающий капитализм, к которому мы, в России, никак не можем приблизиться?

Неужели каждый виток эволюции — или квазиэволюции — это случайное собрание синкретических неожиданностей и неразрешимых загадок из сферы абсурда, которые наш слабый разум не в силах хотя бы предсказать?

Вопросы, вопросы, вопросы…

Кстати, у нашего мещанина и у мещанина западного с каждым годом остается все меньше и меньше различий. У обоих все запутанные жизненные вопросы блистательным образом решаются с помощью нескольких слов.

Например, когда мещанин пышет здоровьем и когда его прямо-таки распирает от счастья в связи с удачно складывающейся карьерой, он, облизывая жирные губы, твердит: "я в порядке".

Когда же он огорчен из-за того, что от него сбежала жена или у него украли машину, он охает: "я не в порядке". Для него все в мире делится для удобства на две части. В одной — находится довольный или недовольный собой мещанин, в другой — все остальное.

Легко жить такому человеку! Легко жить мещанину в черно-белом мире, не знающем полутонов.

Кстати, в этой связи не могу не затронуть еще одного вопроса. Почему американский образ жизни так заманчив и привлекателен? Отвечаю. Он прост. Если не сказать — примитивен. И еще, — не надо много думать…

Как счастлив, должно быть, этот планетарный мещанин, с удовольствием закапывающий в землю своих биологических предков — идеалистов, мечтателей, поэтов, философов и художников! Они, создававшие на протяжении многих веков великую культуру, и не подозревали, что в двадцать первом столетии их выкинут на помойку!

Приходится признать, что, к сожалению, все золото мира находится в руках вышеупомянутого мещанина…

Увы, миром правит экономика, а культурой — деньги, и плохи дела у такого мира…

Поневоле пожалеешь об ушедшем в прошлое противостоянии двух мировых систем. Это противостояние хотя бы держало в напряжении наш интеллект.

А Россия?.. Одно скажу, отныне поэт в России не больше, чем поэт, как было прежде, а меньше, чем последний нищий на паперти.

Несколько слов о благородстве. Было такое понятие у наших предков. Первоначально оно неразрывно связывалось с происхождением. Затем понятие расширило свои границы. Благородство — это были уже и духовность и возвышенность, почти святость.

Потом понятие принизили. До элементарной порядочности. До похвальной привычки не опаздывать на деловое свидание или в срок возвращать долги. А потом забыли… И не вспоминают до сих пор. Соображения выгоды и целесообразности вытеснили благородство. Сейчас это слово вызывает издевательский смех…

Вы скажете, я каркаю, как старый ворон? Вовсе нет! Как вы могли подумать?! Просто я карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр, карр…

Одна надежда на то, что сам собой придет час, когда людям надоест удовлетворять себя суррогатом жизни, и они потребуют от художника, писателя, музыканта настоящего искусства…"

Юрок замолчал. Молчали и мы. Потом Алекс засопел своим орлиным носом. Открыл рот, готовясь что-то сказать. Опять громко засопел. Закрыл рот…

…Сумерки превратили окно в большой черный знак с прямыми углами.

Глубокомысленного эстета, знакомого с шедевром одного из самых талантливых и веселых мистификаторов двадцатого столетия с польским именем и фамилией, заставляющей вспомнить название специалиста по окраске заборов, этот черный знак, скорее всего, подвигнул бы высказать какое-нибудь дурацкое замечание о связи супрематизма с искривляющимся мировым пространством.

Легкий ветер беспокоил отошедшую в сторону занавеску и доносил далекие шумы вечерней субботней Москвы.

В столовой горел только торшер с бордовым абажуром, и было лень встать и подойти к выключателю, чтобы зажечь люстру.

Комната была погружена в темно-вишневый полумрак. Все предметы казались окрашенными охрой в красный цвет.

Со стороны мы, наверно, были похожи на насосавшихся огненной воды краснокожих ирокезов, разрабатывающих кровожадные планы нападения на лагерь бледнолицых пришельцев.

Я все надеялся, что Алекс все-таки что-то скажет. Хотя бы какую-нибудь гнусность. Но он так и не решился…

Юрок некоторое время неподвижно сидел и смотрел в окно. Будто ждал чего-то… Или — кого-то. У меня в голове мелькнула дикая мысль, уж не супрематиста ли?..

Потом сухо попрощался и ушел.

Потом, минут пять томно повздыхав, поднялся и ушел Алекс.

Много позже он признался мне, что у него были вопросы к Юрку. Были они и у меня.