Чтение онлайн

Миссис Ривз-Дункан, которая, если верить ей, некогда была владелицей бунгало, обратилась к мисс Валвоне:

– Вы обратили внимание, что в только что прочтенном нам гороскопе речь идет о званом вечере, а посетительница явилась к бабуне Тейлор в три часа пятнадцать минут пополудни?

Бабуня Тротски опять подняла свою несуразную коническую головенку и заговорила, усиленно кивая в подтверждение своих слов этим жутковато-изумительным черепным изваянием. Тут уж взялась толковать бабуня Барнакл:

– Она говорит – плевать на званый вечер. Какая, говорит, разница, что там предсказывают звезды, когда тут эта гадина сестра только и дожидается зимы, чтобы уморить всю палату пневмонией. Вы, говорит, гадайте по звездам, может, отгадаете, кого положат на наши койки. Вот что она говорит, – а, бабуня Тротски?

Бабуня Тротски, снова подняв голову, мучительно силилась что-то выговорить, но потом изнеможденно откинулась на подушку и закрыла глаза.

– Это самое она и сказала, – утвердила бабуня Барнакл. – И что верно, то верно. Вот придет зима, и некоторые особливо беспокойные у нее, голубушки, недолго протянут.

Негромкий ропоток прокатился по рядам постелей. Он стих с появлением сестры и возобновился, когда она вышла из палаты.

Зоркие глаза мисс Валвоны глядели сквозь очки в прошлое – этой осенью такое бывало часто, – и она видела воскресный день, отворенную дверь кафе, дивные сорта мороженого, которые готовил ее отец, и слышала чудесный гул фисгармонии, от сумерек и до закрытия.

– О, наш маленький зал, и пломбиры, и снежнянки, которые у нас продавались, – проговорила она, – и отец за фисгармонией. Снежнянки торчком в вазочках, такие твердые, продукция высший сорт. Посетители все говорили мне: «Как жизнь, Дорин», даже если заходили с девушками после кино. А отец садился за клавиши и играл первый класс. Он ее, фисгармонию, купил за пятьдесят фунтов, а по тем временам, между прочим, это были изрядные деньги.

Бабуня Дункан обратилась к мисс Тэйлор:

– А вы хоть попросили эту вашу даму как-то за нас похлопотать?

– Не то чтобы попросила, – сказала мисс Тэйлор, – но упомянула, что нынче у нас все не так благополучно, как было прежде.

– Ну сделать-то она что-нибудь сделает? – настаивала бабуня Барнакл.

– Она ведь сама не член больничного комитета, – пояснила мисс Тэйлор. – У нее приятельница в комитете. Тут надо не спеша. Я, знаете, не могу на нее давить: что ей стоит взять и просто отказаться? В общем, пока чего, нам, знаете, лучше спокойно потерпеть.

Сестра прошла обратно мимо бабунь, угрюмых и притихших; только бабуня Тротски, уснувшая с открытым ртом, издавала стоны, сопенье и храп.

Да, подумала мисс Тэйлор, молоденькие сестры тоже очень помрачнели с тех пор, как попали под начало сестры Бестед. У бабуни Барнакл она, конечно, мигом стала именоваться сестрой Бесстыдь. Может статься, именно ее фамилия, в дополнение к возрасту – сестре Бестед было пятьдесят с лишком, – возбудила немедленную враждебность бабуни Барнакл.

– Когда им за пятьдесят, они все становятся чисто надзирательницы из работного дома. Нет, ежели сестре в больнице за пятьдесят, ей никакого доверия. Им и невдомек, что теперь, после войны, кое-что законным порядком положено совсем иначе.

Эти соображения, в свою очередь, подействовали на других обитательниц палаты. Но почва для недовольства была подготовлена неделю назад, когда стало известно, что уходит еще молодая старшая сестра.

– Новости, вы слышали? Настоящие перемены. Что там по звездам видать, а, бабуня Валвона?

И когда однажды утром заступила сестра Бестед – жилистая и пожилая, в очках и с раздражающе дергающейся щекой, бабуня Барнакл, едва глянув на нее, объявила, что дело яснее ясного.

– Ну хоть сейчас в работный дом. Вот увидите, что будет. От кого лишние хлопоты или кто вроде меня – ничего не попишешь, Брайтова болезнь – не может удержаться, все не жилицы. Зимой пневмония, куда от нее денешься, – вот она себя и покажет.

– А что, вы думаете, она сделает, бабуня Барнакл?

– Сделает? Да ничего она делать не станет. Вот и все тут. Погодите-ка до зимы, вы будете лежать пластом, а ей хоть бы хны. Тем более ежели у вас нет родственничков или тому подобное, чтобы поднять шум.

– Другие-то сестры пока что ведь ничего, бабуня.

– Погодите, с ними тоже дождетесь.

И дождались. Ничего особенного: просто сестры трепетали перед новым начальством. Они подтянулись, стали исполнительней, однако бабуни взирали на это с недобрыми мыслями и убийственными подозрениями. Когда заступала ночная смена, напряжение спадало, и поэтому с вечера до утра вся палата кричала и стонала. Бабуни вскрикивали во сне и со сна, в тревоге пробужденья. Они опасливо принимали успокоительное и наутро спрашивали одна другую: «Я как, спокойно спала?» – не зная толком, кто кричал, сама ли она или соседка.

– И все это записывают куда надо, – твердила бабуня Барнакл. – Что с кем ночью делается, все как есть записывают, а утром сестра Бесстыдь берет и читает. Может, кому непонятно, как оно зимой обернется?

Поначалу мисс Тэйлор пропускала эти разговоры мимо ушей. Что правда, то правда: новая сестра была дерганая и строгая, на шестом десятке и вдобавок перепуганная. Но все утрясется, думала мисс Тэйлор, когда с обеих сторон приобвыкнутся. Она жалела сестру Бестед – ужасный возраст! Тридцать лет назад, думала мисс Тэйлор, мне перевалило за пятьдесят, и я начала стареть. Какое это нервозное занятие – старение, насколько старость легче! В те дни она почти что готова была оставить Колстонов и поселиться с братом в Ковентри: тогда имелась такая возможность. Ее ужасно тянуло прочь от них; за двадцать пять лет постоянного общения с Чармиан она совершенно преобразилась. После пятидесяти и вправду казалось нелепо оставаться в услужении у Чармиан – ни в привычках, ни во вкусах она не сходилась с теми горничными, каких встречала в путешествиях, а по интеллекту была выше их на голову. Первые два года своего шестого десятка она прожила как на иголках, не зная, то ли ей уехать в Ковентри и стать домохозяйкой при своем овдовевшем брате, то ли по-прежнему каждое утро будить Чармиан и молча наблюдать измены Годфри. Все эти два года пребывания в нерешительности она прямо-таки изводила Чармиан: всякий месяц угрожала уходом, укладывала платья Чармиан так, что они появлялись обратно на свет божий безобразно измятыми, уходила, когда вздумается, на художественные выставки, и Чармиан впустую вызванивала ее.

– С вами сейчас гораздо труднее, – говорила ей Чармиан, – чем было во время вашего климакса.

Чармиан пичкала ее всевозможными лекарствами, но она со странным злорадством выливала пузырьки в унитаз. Наконец она отлучилась на месяц, провела его с братом в Ковентри и обнаружила, что ей претит весь уклад тамошней жизни: противно было отправлять брата по утрам на службу, противно стирать ему рубашки, противен вечерний вист по грошику. У Колстонов же всегда собирались особенные люди, и гостиная Чармиан была выполнена в черно-оранжевых тонах. В Ковентри мисс Тэйлор все время не хватало тех волнующих обрывков разговора, которые она привыкла улавливать на вечерах Чармиан.

– Чармиан, милая, а вы, скажите честно, не думаете, что мне бы лучше всего покончить с Борисом?

– Да нет, Борис-то мне, пожалуй, нравится.

Не хватало телефонных звонков среди ночи:

– Тэйлор, милая, это вы? Позовите, пожалуйста, Чармиан к телефону, можно? Скажите ей, что на меня нашел стих. Скажите, что я хочу прочесть ей свое новое.

Так оно было тридцать лет назад. А за десять лет до того звонки были совсем другие:

– Тэйлор, скажите миссис Колстон, что я в Лондоне. Гай Лит. Да, Тэйлор, ни слова мистеру Колстону.