Чтение онлайн

Я почувствовал себя старшим братом и сказал ему: «Ты слишком молод для этого, не вставай на этот путь».

Он казался человеком, который знал, что ничего иного ему не предложат; на его прекрасном лице уже начало отражаться огрубляющее влияние чрезмерного потребления спиртного.

Честно ли не делать писателям скидку с налогов «на истощение ресурсов», как это делается нефтяным миллионерам, сталелитейным заводам и прочим корпоративным предприятиям, которые владеют и правят нашей страной?.

Хотя это политика, протесты.

Пьесы я обычно писал по утрам в моей студии в Ки-Уэсте, хотя они могли рождаться и в любые другие утра в любом другом месте, где я бывал, даже в моем нью-йоркском люксе, который я называл «викторианским» — он неплохо послужил мне, как и мои комнаты в гостиницах «Colon» в Барселоне; хотя я никогда не чувствовал, что могу писать в разных моих римских квартирах, имеются свидетельства, что иногда я неплохо писал и там, например, « Татуированная роза» и « Римская весна миссис Стоун».

Но лучше всего всегда получалось в ки-уэстской студии, и хотя бы на несколько недель осенью или в начале зимы этого года я надеюсь обязательно вернуться туда, чтобы поработать над вторым вариантом новой пьесы.

В 1959 году я столкнулся с по-настоящему оглушительным провалом пьесы « Орфей спускается в ад»,законного наследника моей первой предназначенной для Нью-Йорка пьесы — « Битва ангелов».

Увы, «Орфей»был не только переписан, но и не до конца понят дорогим мне человеком и тонким критиком — Гарольдом Клерманом.

На роль Вэла фатально неудачно был приглашен молодой человек, игравший некоего мафиози, что совершенно не подходило Вэлу. Я не смог выгнать его прямо в Филадельфии и велел Клерману сделать это самому; Клерман так и поступил, и бедняжка пришел в мой номер в отеле «Варвик» весь в слезах — не с жалобой, а чтобы выразить великую любовь к пьесе, и — я был терпеливой и глубоко тронутой аудиторией, но стоял твердо. «Вы не подходите на эту роль, детка. У вас есть будущее, но эта роль для вас — ошибка».

Он не рассердился на меня, даже когда ему стало ясно, что я не собираюсь уступать ему ни пяди — и прошу оставить в покое главную мужскую роль в «Орфее».

Затем в спектакль вошел Клифф Робертсон, я помню его первый спектакль — лучшее представление «Орфея»,помню, как во время этого спектакля в Филадельфии истинный театральный джентльмен, Роберт Уайтхед, встал, по проходу прокрался ко мне и воскликнул: «Вот оно, вот оно, слава Богу — вот оно!»

К сожалению, Боб Уайтхед принял желаемое за действительное — это было не «оно», за исключением этого первого представления.

Пьеса была перегружена, а требования к Морин и Клерману — избыточными.

Рецензенты могли бы увидеть в ней лирическое красноречие и позволить себе дать пьесе шанс. Но они этого не сделали. Примечательной учитывая такие рецензии — что пьеса продержалась два или три месяца. В одном из репертуарных театров в России она шла семь лет, если это что-то значит — а я считаю, что значит.

В Нью-Йорке пьесу уничтожали с наслаждением, и злость критиков так потрясла меня, что я оказался у доктора Лоуренса Кьюби (еще один случай ошибки в подборе состава исполнителей) — для анализа заблуждений прямого фрейдистского характера. Он открыл мне глаза на многое в моей природе, но не предложил никакого решения, кроме как порвать с Мерло — совершенно нелогичное предложение, учитывая, что вся моя жизнь опиралась на Френки.

Почему критики так ополчились на меня в конце пятидесятых — начале шестидесятых? Думаю, это был заговор: укоротить меня — до моего истинного, с их точки зрения, размера.

Какого я размера? Мой размер — размер художника, который постоянно отдает все, что может отдать — работе, со всей своей страстью.

Ничего, что эгомания понемножечку поднимает свою безобразную голову? Правда в том, что… а не является ли эгомания предварительным условием любой творческой работы? Я почти ничего не смог найти, чтобы опровергнуть этот взгляд…

Кроме эгомании художника просматривается еще великое стремление «протянуть руки и обнять весь мир». Естественно, что и в этом предложении сквозит эгомания.

Правда — это птичка, которую мы надеемся поймать в этой «вещице», и к ней лучше приближаться через историю моей жизни, чем через бухгалтерию моей карьеры. О Господи — карьера никогда не была моим делом, мое дело — писать эту «вещицу», вкладывая в нее душу.

Сегодня вечер первой репетиции постановки Казана « Сладкоголосая птица юности», главной постановки, по всем привычным признакам: представляет ее Черил Кроуфорд, главные роли играют Пол Ньюмэн и Джеральдина Пейдж; на вторых ролях заняты такие артисты первого ряда, как Мадлен Шервуд, Рип Торн, ныне покойный Сидни Блэкмер и такой гигант, как Мартин Бек. И еще — предпостановочный фильм.

Началось чтение.

Примерно на половине его я вскочил с места и закричал: «Прекратите, прекратите! Так нельзя, это просто ужасно!» Полная тишина царила в репетиционном зале, когда я, как в горячке, выскочил на Таймс-сквер. Я пошел домой и сшиб себя с ног доброй дозой выпивки и таблеток. Телефон я игнорировал. Лошадка квартиру покинул, безмятежно отправившись по своим таинственным лошадкиным делам, которые позволяют лошадкам избежать многих бурь в их молодой жизни…

Вечер шел должным курсом. Затем в дверь раздался громкий стук; такой стук означает: «Откройте именем закона!»