Чтение онлайн

Вернувшись после этого в Штаты, я однажды утром взял этот рассказ, мысленно превратил его в одноактную пьесу и в таком виде записал — следующим летом она была поставлена на Фестивале Двух миров в Сполето. Эта первая постановка была отмечена главным образом игрой Хермионы Бэддли в роли Флоры Гофорт. Гала-премьера прошла при переполненном зале. Из Рима приехала Анна Маньяни, мы сидели с ней в одной ложе. Она смотрела на Бэддли с растущим интересом.

«Come magnffica!» [74] — восклицала она шепотом, и я знал, что она имела в виду героиню, а не пьесу.

Анна была прекрасным и очень честным судьей актерских талантов, и она распознала в Хермионе Бэддли актрису такого диапазона, который приближался к ее собственному — но она не завидовала, как могла бы завидовать женщина более мелкого масштаба, а искренне была счастлива. После спектакля ее приветствия и поздравления мисс Бэддли были вполне в духе Маньяни и очень сердечны.

Пьеса сама по себе не произвела особого впечатления, и тем летом в Сполето удостоилась только двух представлений. Я, конечно, всегда несколько скептически относился к ежегодным фестивалям в Сполето; мне они представляются чем-то вроде самовосхваления маэстро — Джан-Карло Менотти и его дружка, Томми Скипперса. Кульминацией фестиваля всегда был грандиозный прием по случаю дня рождения самого Менотти. По всему очаровательному городку устраивались великолепные фейерверки; в кульминационный момент Менотти и Скиппере появлялись в белых мундирах со шнурами, и стоя в больших белых открытых автомобилях — не меньше, чем «Кадиллак» или «Роллс-Ройс» — возглавляли величественную процессию по переполненным улицам…

И Бог с ними. Все это было кичем. А я не стал бы бороться ни с кичем, пусть даже в форме самолюбования, ни с миром фантазии, в котором кто-то живет. Есть вещи и похуже, чем мир фантазии, придуманный желающими жить в нем. Иногда мне кажется, что этот мир — единственное место, где живут художники.

На следующий сезон Роджер Стивенс решил перенести «Молочный фургон»на Бродвей. Сначала он хотел, чтобы роль Гофорт играла Таллула Бэнкхед. Но я видел в этой роли Хермиону Бэддли, выступил против могущественного Стивенса и настоял, чтобы именно она получила главную роль. Кое-какие силы у меня тогда еще были…

Пол Реблинг, игравший роль Кристофера в Сполето, тоже остался в бродвейской постановке, и работа закипела.

Премьера в Нью-Хейвене была ужасной. Хермиона была великолепна, как всегда, но публика далеко не сочувствовала пьесе.

Для занятых в спектакле был подготовлен некий Зеленый зал, но он сразу стал наполняться людьми, никакого отношения к постановке спектакля не имеющими, и у меня началась обычная в таких случаях вагнеровская вспышка гнева.

— Какого черта сюда явилась вся эта похоронная команда? Забирайте свою выпивку и проваливайте отсюда, у нас проблемы с пьесой, и их мы будем обсуждать без свидетелей!

Бостонская премьера «Молочного фургона»прошла много лучше, несмотря на ряд забавных неудач в первой сцене. Сразу после поднятия занавеса у Хермионы упал ее рыжий парик, но она сделала вид, что этого не заметила. Актриса носилась по подиуму, диктуя свои мемуары, и когда приблизилась к парику, надела его — но задом наперед, и публика взвыла. Все это казалось вполне естественным для Сиси Гофорт. Насколько я помню (как могли бы говорить уотергейтские конспираторы) рецензии были смешанные, но — странным образом; главное, что глава бостонских критиков, Эллиот Нортон, понял, что это новаторская и очень важная работа, и на него большое впечатление произвела мисс Бэддли — как и на каждого, кому посчастливилось видеть ее.

Сборы в Бостоне, в театре «Уилбур», были неплохи, и было очень приятно вернуться в свой люкс в отеле «Риц-Карлтон», с его камином и роскошным видом на белоснежный зимний парк «Бостон-коммон».

Но потом мы переехали в Филадельфию, и дела стали более кислыми.

Рецензии продолжали быть смешанными, но уже не такими интересными, а сборы — не столь хорошими.

Самое яркое, что я помню о филадельфийских гастролях — это прием, устроенный миссис Реблинг для участников спектакля. Реблинга, Бэддли и, конечно, режиссера Герберта Мачиза усадили за большим центральным столом, празднично украшенном — а меня (меня!) — засунули за маленький боковой столик, вроде тех, что называют «для шестерок».

Попав в эту оскорбительную ситуацию, я стал медленно закипать. И начал мстить. Я подошел к праздничному центральному столу, за который меня не пустили, приблизился к миссис Реблинг, сидевшей во главе, и поцеловал ей руку. И произнес следующее — насколько я помню:

— Ваш замечательный прием для участников спектакля удался на славу, надеюсь, вы понимаете, почему я немедленно покидаю его!

И пошел к лифту, но милый мальчик и талантливый актер, Пол Реблинг, поднялся из-за центрального стола, догнал меня и попытался удержать.

В этот момент я повел себя немного по-клоунски и произнес самую высокомерную реплику в своей жизни, часто толкавшей меня к высокомерности.

Насколько я могу вспомнить свои слова, я сказал Полу: «Когда меня приглашают на прием по случаю пьесы, которую я написал, и засовывают в дальний от большого стола угол, то это оскорбление, которое я не намерен терпеть. Все это маккиавеллевские штучки, разыгранные в мой адрес Гербертом Мачизом, и я очень удивлен, что вы и ваша мать позволили всему этому произойти».

Пришел лифт. Пол попытался помешать мне войти в него, но ярость придала мне сил, я оттолкнул его, вошел в лифт и в бешенстве нажал на кнопку первого этажа.

Спектакль прибыл в Нью-Йорк во время забастовки газетчиков, и поэтому рецензии в газетах не печатались, но их копии распространялись: в каждой был восторг по отношению к Хермионе и холод к пьесе.

На следующий день я явился в кабинет Роджера Стивенса и сказал ему: «Эта женщина получила самые замечательные рецензии, какие только получала актриса в моих пьесах со времен Лоретты Тейлор в „Стеклянном зверинце“. Вы можете организовать гастроли, если с умом воспользуетесь рецензиями. Каковы ваши намерения?»

Его намерения были отрицательными.

Я очень любил Роджера, но чувствовал, что он унизил меня, и поэтому после нескольких моментов словесного извержения по его поводу добавил: «Мне позвонили, пока», — и ушел.

Если ты написал пьесу с очень сильной женской ролью, такой, как роль Флоры Гофорт в «Молочном фургоне», ей придется постоянно всплывать на поверхность, потому что актрисам-звездам определенного возраста очень трудно найти подходящую пьесу, соответствующую их таланту, личности и образу у публики. Назвать «Молочный фургон»«подходящей» пьесой — несколько нечестно по отношению к ней. В этой пьесе — при успешной и точной постановке, как в фильме «Бум!»— я с одержимостью маньяка пытался высказать определенные вещи. Это была работа art manque [75] . Очень грустно, что Таллула не сыграла ее на пять лет раньше — просто пьесы в то время не существовало. Когда в конце концов Таллуле дали эту пьесу, было поздно. У нее больше не было физических сил, она слишком глубоко погрузилась в выпивку, в таблетки, и ей было трудно находиться вне дома.