Чтение онлайн

Что касается одолевавших мыслей, все они сводились к простому, как лом в разрезе, выводу: я по-прежнему пребываю в Советской России 1922-го года. Хоть какая-то стабильность в моём положении.

Если и впрямь пойду на поправку, впереди ещё куча недоделанных вещей: банды Алмаза и Конокрада ещё на свободе, да и другой сволоты — надоест выводить.

Врач при дневном обходе осмотрел меня и обнадёжил, что я на пути к выздоровлению. Рана затягивается хорошо, да и последствий оказалось не так много, как сначала думали эскулапы.

Вечером ко мне заглянули первые посетители: Леонов и Лаубе. Стоило только посмотреть на них, как стало ясно: мужики, что называется, «спелись». Оба сыщика, старый и молодой, стали друзьями — не разлей вода.

— Ну, что происходит за стенами больнички? — сразу же поинтересовался я.

— Вот же повезло с начальством, — усмехнулся Леонов. — Ещё дырку в груди толком не заштопали, а уже про дела спрашивает. Нормально всё, покуда справляемся. Сразу скажу: сводки таскать вам в палату не буду: меня за это дочка Константина Генриховича пристрелит. Сразу сказала, чтобы мы вас рабочими вопросами не беспокоили.

— Настя — умница. Она знает, как много вы для меня сделали, потому и очень переживает за вас, — подтвердил Лаубе.

— Насте, конечно, огромное спасибо за заботу, но я уж сам как-то решу, чем занимать голову, — сказал я. — Я понял, что в общем, справляетесь. Давайте тогда о частном. Филатов стрелял в меня, я в него. Что с ним?

— Похоронили, — вздохнул Леонов. — Больно метко стреляете из шпалера, товарищ Быстров.

— То есть признания в убийстве Токмакова из него теперь не вынешь…

— А зачем? Показаний Каурова вполне достаточно. Ему брехать смысла нет. Так что это убийство раскрыто, виновник понёс заслуженное наказание, — сказал Пантелей.

— Тоже верно. С Кравченко что?

— Чекисты его крутят и вертят. Нам само собой ничего не говорят, только Жаров вроде как намекнул, что кончики от Кравченко куда-то наверх потянулись, вплоть до Москвы.

— Ну, а сам Архип?

— Да в порядке Архип. Грозился заскочить при оказии — его ведь теперь в губернии вместо Кравченко ставят. Пока принимает дела и должность. Смушко, начальник губрозыска, каждый день звонит, о вашем самочувствии спрашивает.

— Друг мой, Аркаша Зимин, телеграмму прямо с вокзала отбил. Выехал к нам, скоро будет, — порадовал меня Лаубе.

— Здорово, Константин Генрихович! Мы без эксперта — как без рук, — признался я.

— Так и Константин Генрихович с Громом — большие молодцы! Помогли на днях по горячим следам грабёж лавки раскрыть. Хозяин на ночь запер — утром пришёл: замок сорвали, всё что можно — вынесли. Вызвал нас. Приехали мы, значит. Свидетелей как всегда — нет. Одна надежда на Грома. Тот только понюхал чуток и сразу вперёд. Мы за ним, еле поспевали. В итоге пёс привёл нас к воровской хазе, — доложил Леонов. — Остальное — дело техники.

— Надеюсь, обошлось без перестрелки? — посмотрел я на своего зама.

— Какая перестрелка! — махнул тот рукой. — Эти придурки на радостях самогонки нажрались, мы их буквально голыми руками взяли. Они только на второй день в себя пришли, причём уже за решёткой. Сейчас показания дают. Оказывается, это не первая кража.

— Почаще б такие раскрытия, — порадовался я за своих.

Мы бы ещё посидели-поболтали, но явилась грозная постовая медсестра и попёрла моих посетителей из палаты. Оказывается, мне нельзя докучать (хотя какая уж тут докука — скорее наоборот) больше пятнадцати минут.

Мужики вышли, оставив в палате дежурный набор гостинцев, а я снова предался скуке. Больничная жизнь для идущих на поправку пациентов наряду с хроническим недосыпом всегда несёт в себе и такую неотделимую составляющую, как тоска. Ты тупо лежишь на койке и в промежутке между процедурами понимаешь, что, собственно, заняться-то и нечем. Читать, даже газеты, почему-то не разрешили. На разговоры по душам тоже как-то не тянуло.

Кое-кто из больных пытался флиртовать с медсёстрами, причём без особого успеха. А я не мог прогнать из головы образ так удивительно похожей на мою покойную супругу Насти. Не мог поверить, что это — совсем другой человек.

Внутри забеспокоились, заворочались прежде забытые чувства. Сначала охватил острый приступ ностальгии. Я снова вспомнил, как мы когда-то познакомились, как сыграли свадьбу, как мне долго пришлось завоёвывать доверие у её отца. А вот тёща у меня оказалась просто золотой. С первого дня сказала, что всегда будет на моей стороне, так и произошло.

Какая бы кошка не пробегала между мной и Настей, тёща никогда не подливала масла в огонь и старалась загасить огонь конфликта.

На следующий день я уже начал вставать и потихоньку ходить, касаясь за стену коридора. Эти маленькие самостоятельные вылазки из палаты действовали лучше любого лекарства.

Иногда, в часы дежурства ко мне заглядывала Настя Лаубе. Мы выходили в небольшой парк, примыкавший к больнице, и прохаживались по аллейке в тени деревьев.

Девушка оказалась интересной собеседницей. Мы могли обсуждать самые разные темы: от искусства, до политики. А я… я с ней чувствовал себя прежним Георгием Побединым и, когда гулял с Настей по парку, словно возвращался в прежние времена супружеской жизни.

Иногда возникало желание рассказать девушке всю правду обо мне, что я в действительности совсем не тот, кем меня считают, что по загадочной причине оказался перенесённым в прошлое и, вдобавок, в молодое, но всё же чужое тело. И что случилось с настоящим Георгием Быстровым — большая загадка для меня.

Я всё больше склонялся к мысли, что он умер, погиб перед тем как мою душу или разум, даже не знаю, как это охарактеризовать, заперли в его телесной оболочке.

Все нуждаются в человеке, с которым можно быть откровенным. Я — не исключение.

Потом здравый смысл брал своё. С какой стати мне грузить Настю чужими, в сущности, проблемами? Стоит ли открывать лицо?

Что она подумает обо мне? Скорее всего, примет за психа и будет считать таковым до конца моих дней.

Так что закроем этот вопрос раз и навсегда.