Чтение онлайн

Трегрей прервался неожиданно. На этот раз его слова не встретили дружным хохотом. Это была не обычная «проповедь от Гуманоида», это было нечто другое. А спустя мгновение парням стало и вовсе не до смеха…

Сразу же после того, как он закончил говорить, не потрудившись даже подождать реакции на свои слова, Олег в два быстрых шага достиг низкой перекладины для упражнений на пресс. Наклонился, схватил короткую стойку, качнул ее в одну сторону, другую… Стойка захрустела, взрыхлила землю — и Олег рванул ее на себя и вверх и вытащил целиком, вместе с бетонным «башмаком»; причем, сама толстенная металлическая перекладина погнулась посередине. Олег выпрямился, выдохнул. Бледность его стала прямо-таки мертвецкой, с просинью. Под глазами обозначились темные круги, а жилка на виске вздулась невероятно — будто вовсе не жилка это была, а пытавшийся выбраться из-под кожи, куда невесть как забрался, крупный червяк. Олег Гай Трегрей стал страшен.

Он метнулся ко второй стойке и выдернул ее, покривившуюся, уже не расшатывая. И тут же взялся за вторую перекладину, нижнюю… А потом перешел к следующему снаряду…

Спустя четверть часа старая спортплощадка напоминала территорию, подвергшуюся ковровой бомбардировке — повсюду, на изрытой земле валялся искореженный и измятый металлический хлам, обломки бетонных «башмаков».

Олег, покончив с последней конструкцией, сделал шаг в сторону и беззвучно осел наземь, словно тело его истратило все силы, без остатка.

А две группы парней, захваченные невероятным зрелищем за секунду до того, как сшибиться в свирепой свалке, еще несколько минут стояли, увязнув в напружиненной тишине. Будто опасались: шелохнется кто-нибудь из них — и тот, кого они называли Гуманоидом, снова поднимется, чтобы закружиться в своем чудовищном танце. И кто знает — не обрушится ли он на них, не найдя больше ничего, что можно крушить?..

Боевой азарт у тех, кто еще недавно жаждал крови, испарился полностью.

Олег не поднимался. Но подойти к нему долго никто не осмеливался.

Съемка велась в помещении самого обыкновенного школьного класса. Камера, установленная на первой парте среднего ряда, держала в центре кадра пустующий стул, за стулом на стене располагалась чисто вымытая доска, на полочке под которой можно было увидеть поролоновую губку и несколько разнокалиберных кусков белого мела.

— Ужас какой… — прозвучал молодой взволнованный женский голос, обладательница которого находилась, судя по всему, позади работающей видеокамеры. — Вы слышали, что они говорят? А я еще вам не верила…

— Да, воспитанники этого детдома — детишки необычные, мягко говоря. Я, между прочим, с самого начала подозревала нечто подобное, — этот голос, нисколько не взволнованный, а напротив, уверенный и властный, принадлежал другой женщине, постарше. — А уж когда своими глазами увидела, как эти самые детишки выпрыгивали из окон… чтобы броситься на ОМОНовцев… На взрослых здоровых парней! На представителей власти! Ты, Люда, человек опытный; ты мне скажи — это что же тут с ними сделали, а? В кого превратили? Это же… тоталитарная секта какая-то!

— Ужас, ужас!.. — продолжала сокрушаться Люда. — Бедные искалеченные дети. Вы ведь слышали, какие у них суждения, какая оценка реальности. Ужас!

— Так, — прервала ее Елизавета Сергеевна, — сокрушаться потом будем. Сейчас надо работать. Давайте следующего!

Через секунду раздался дверной скрип, и в кадре появился приземистый крепкий подросток, огненно-рыжий, конопатый и курносый, удивительно похожий на подросшего мультяшного Антошку, того самого, которого более сознательные товарищи безуспешно зазывали на уборку урожая картофеля. Паренек остановился у стула, хмуро и недоумевающе посмотрел в объектив камеры.

— Садись, садись, мальчик, — профессионально ласково пригласили его. — Как тебя зовут?

Рыжий уселся, чуть ссутулясь, положил руки на колени.

— Сергей Жмыхарев, — ответил он, смотря настороженно, исподлобья. — Старшая группа, одиннадцатый класс.

— Сережа, меня зовут Людмила, я психолог. Я здесь, чтобы побеседовать с вами, воспитанниками, понять, что происходит в вашем детском доме, и, если нужно, помочь. Ничего не бойся, все, что ты скажешь, останется между нами. Никто из воспитателей ничего не узнает.

— Узнают, — с некоторым даже вызовом возразил паренек.

— Что? Почему это?

— Потому что я сам расскажу.

— Сережа, никто не имеет права заставлять тебя рассказывать, о чем мы здесь с тобой говорили.

— Никому и не надо меня заставлять. Я же сказал: я сам.

Психолог Людмила помедлила немного, прежде чем заговорить снова.

— Сережа, — проникновенно выговорила она, — а ты тоже состоишь в… группе ребят, которых воспитатель Алимханов заставляет заниматься… по особой программе?

— О которой министерство образования ни малейшего понятия, кстати, говоря, не имеет, — раздался голос Елизаветы Сергеевны.

— Да, — ответил паренек. — Занимаемся. Только это никакая не группа. И никто никого не заставляет. Нуржан… Нуржан Мухаметович, то есть, взошел на первую ступень Столпа и помогает достичь того же всем, кто этого хочет. То есть, по-настоящему хочет. Сперва-то многие к нему набежали, а потом больше половины отсеялось… Потому что трудно. Я тоже сначала… отсеялся. Но через недельку вернулся.

— А почему вернулся, Сережа? Как Алимханову удалось тебя уговорить?

— Да не уговаривал он! — воспитанник Жмыхарев даже поморщился досадливо. — Совсем все не так… Постигать даже и первую ступень Столпа Величия Духа тяжело, очень тяжело. А, когда ты делаешь что-то… ну, совсем трудное, всегда тянет бросить. Постоянно спрашиваешь себя: «Зачем мне это нужно?» Ну и… бросаешь. А вот если осознаешь, зачем тебе это нужно, уже все становится по-другому. Тогда у тебя появляются силы, достаточные, чтобы продолжать.