Чтение онлайн

Грапентин сжал губы. Быть может, Мойзель будет молчать об их разговоре. Он вспомнил, что во время встречи с Дернбергом его на какое-то мгновение охватило точно такое же чувство доверия. Он чувствовал к Дернбергу симпатию с первого дня их знакомства. В январе сорок четвертого года капитана Дернберга, сотрудника абвера, перевели на работу в Париж. У него были связи с нацистской партией и начальником военного округа в Гамбурге. Эти связи помогли ему довольно быстро получить майорское звание.

Дернберг, подобно коварному Люциферу, прекрасно выглядел в любом положении, в любой жизненной ситуации. Но, распоясавшись, он бывал и жесток. Особенно бесчинствовал он на допросах коммунистов и женщин. Грапентин вдруг вспомнил танцовщицу Дениз, за которой был не прочь поволочиться, но все же уступил ее Дернбергу. Почему? Из чувства дружбы? Или из желания угодить ему? Он и сам этого не знал. Дернберг спал с ней и в то же время был равнодушен к ней. В Париже таких красоток полно на каждом углу. Однако вскоре имя Дениз всплыло в связи с деятельностью коммунистического подполья. Дернберг начал постепенно собирать материал против Дениз, чтобы однажды связать ее по рукам и ногам.

И в этом Курте Дернберге Грапентин, делая кое-какие намеки, надеялся найти единомышленника с холодным умом, который в какой-то степени сможет усилить тайное сообщество. При этом разговоре подполковник Мойзель характеризовался как потенциальный покровитель идеи, выраженной так: «Ефрейтор первой мировой войны Адольф Гитлер больше не способен решать судьбу государства. Необходимо немедленно прекратить военные действия на Западе, сосредоточив все силы против красных».

Откровенность Грапентина привела к неожиданному результату: Дернберг слегка улыбнулся и сделал вид, будто никогда ничего подобного не слышал. И на следующий день и до последнего момента их сотрудничества ничего плохого для Грапентина не случилось. Дернберг же день ото дня становился все более фанатичным и жестоким. Грапентин был уверен в том, что тот пользуется большим авторитетом у своего начальства в имперском управлении безопасности. А что, если и его собственное «я» уже играет какую-то роль?

Капитан попытался отогнать от себя эти мысли, встал и налил коньяку из фляжки командира полка, который держал коньяк специально для гостей. Потом налил еще. Какой великолепный аромат!.. Мойзель выехал в Нарбонн, чтобы лично присутствовать при погрузке эшелона. Вернуться обещал только к обеду.

Зазвонил один из четырех телефонов. Грапентин поднял трубку.

— Алло, Хассо! Это ты, старина? Мне повезло, что я как раз напал на тебя, — послышался в трубке голос с венским акцентом.

— Курт, ты? Штурмбанфюрер!

— Ты моего звонка меньше всего ожидал, не так ли?

— Ты не поверишь, Курт, но я как раз думал о тебе…

— Ладно, не будем ворошить старого. У меня к тебе кое-что новое…

— Я понимаю, Курт, понимаю… — Капитан почему-то подумал, что Дернберг не помнил всего, что произошло за последние месяцы.

— Охотно встретился бы с тобой в Нарбонне. Вместе бы пообедали, если служба позволит.

Они договорились встретиться через день.

Положив трубку, Грапентин невольно подумал: «Что заставило меня сегодня так много думать о Дернберге? Предчувствие?» Их связывали дружба и множество секретов, о которых никто не должен был знать.

Капитан заметил, что, нервничая, грызет свои ногти.

Обер-ефрейтор Зеехазе уже сделал четыре ездки в Нарбонн и обратно, перевозя всевозможное барахло, которое Эйзельт считал необходимым. Зеехазе все это называл издевательством.

Сейчас он привез обер-лейтенанта Ноймана, который в отсутствие Альтдерфера выполнял обязанности командира дивизиона и лично наблюдал за погрузкой своей батареи в эшелон. Тот на чем свет стоит ругал своих солдат, кричал, что они разленились и ничего толком сделать не могут.

Обер-ефрейтор нашел укромное местечко и подогнал туда свою машину. Он подумал, что машин хватает и без этой, а ему не грех обдумать собственное положение. Вспомнил он и о том, что в мешке у него лежат две фляжки легкого вина, которое достал лейтенант Тиль и отдал ему на сохранение. В районе боевых действий это вино очень могло пригодиться. Жара стояла неимоверная. Зеехазе открутил пробку и без особого удовольствия, как несвежую зельтерскую воду, выпил теплого вина.

Пройдет всего несколько часов, и его машина, закрепленная на открытой платформе, помчится в сторону фронта. В душе Зеехазе был уверен, что они, немцы, потерпят поражение и здесь. «А что потом? — подумал он. — Когда-нибудь этот вопрос будет последним. — Зеехазе выбросил пустую фляжку из машины и сдвинул фуражку на лоб, чтобы солнце не слепило глаза. — После всего этого у «руля» уже не будут стоять люди, которые в марте тридцать третьего года казались достойными того, чтобы передать власть в их руки».

Он вдруг вспомнил давно прошедшее и живо представил себе лицо шарфюрера СА, который, держа в руке листок бумаги, читал:

— «Эрвин Зеехазе, Берлин, 65, Шульцендорферштрассе, 25, год рождения — 1912. Чернорабочий. В настоящее время шофер. (Да, да, красная свинья, все это будет записано в анкете на тот случай, если ты захочешь удрать отсюда и тебя придется разыскивать.) Рост — сто семьдесят один. Светло-голубые глаза. Вес — восемьдесят килограммов. (Ничего, у нас ты быстро похудеешь.) Цвет волос — соломенный. Окружность головы — шестьдесят сантиметров». — Шарфюрер так громко рассмеялся, что Зеехазе навсегда запомнил его смех.

Все это происходило в подвале отеля «Колумбия», что находится на северной стороне Потсдамерплац. Этот разговор состоялся еще до того, как во время одного из допросов ему проломили череп. Тогда Зеехазе спросили, кто он и откуда родом. Он сказал, с 1918 по 1928 год посещал евангелическую школу в Фридрихсхайне. Отец его, награжденный Железным крестом кайзера Вильгельма, пропал без вести в боях под Изонцо. Мать занималась шитьем на дому. С десяти лет пришлось зарабатывать на хлеб, помогая семье. Несмотря на разразившийся тогда кризис, ему посчастливилось устроиться подручным, и он ежемесячно приносил матери сотню марок. В тридцать втором году участвовал в демонстрациях против безработицы и дрался с полицейскими.

После этих слов допрос пришлось прекратить, пока он не пришел в себя. Опомнившись, Эрвин заставил себя подумать о том, что в эти недели тысячи ему подобных пережили то же самое, но остались непреклонными. Он решил молчать и ни словом не обмолвиться о нелегальной организации партии, небольшим сектором которой руководил.

Собственно говоря, это был вовсе и не допрос, а только небольшой «воспитательный урок». Зеехазе должен перестать «любезничать» с красными. Ему дали понять, что о его членстве в юношеской организации и КПГ, которая после поджога рейхстага была запрещена, могут и позабыть, если он начнет сотрудничать с СА.