Месма
Шрифт:
Прохор Михайлович оглядел Тимку с головы до ног и улыбнулся. Лицо фотографа было худощавым и хмурым, а потому улыбка вышла какой-то вымученной, словно улыбался он через силу. А впрочем, какие тут улыбки, когда идет война, когда кругом такое творится! Тут явно не до улыбок…
– Ну заходите… - сказал он по-простому, отстраняясь от двери.
Августа легонько впихнула Тимку в комнату. Здесь было довольно прохладно – видимо, хозяин лишь недавно затопил буржуйку. Но в этой комнате, куда вошли женщина и мальчик, печки не было: вероятно, она находилась в другом помещении. Эта комната была маленькой, в плане квадратной; по стенам стояли шкафы с какими-то папками, книгами, а напротив двери располагался стол, придвинутый к стенке. Стол был заставлен всякими колбочками, ванночками, баночками.
Над столом висела лампа, дававшая мягкий рассеянный свет.
– Вот Тимка хочет сфотографироваться,- торжественно объявила Августа.– Видите, какой он у нас чистый, да красивый! Как такого парня да не сфотографировать!
Дядя Прохор быстро оглядел Тимку, потом бросил на Августу взор, в котором мелькнуло нечто вроде сожаления. В ответ Августа одарила фотографа долгим пристальным взглядом. Дядя Прохор опустил глаза. Тимка понял этот немой диалог по-своему.
– Тетя Августа, - обратился он к женщине. – А ведь у меня денег-то нет ни копейки! Платить за фотку мне нечем…
– Знамо дело, нет! – отозвалась Августа. – Какие там у тебя деньги… Дядя Прохор тебя бесплатно сфотографирует.А я с ним потом рассчитаюсь.Правда ведь, Прохор Михалыч?
– Правда, - сухо ответил фотограф, регулируя по высоте свою треногу, стоявшую аккурат напротив двери, в которую ввели Тимку.
– Ну, вот и хорошо… - весело заметила женщина. – Ну, не стану вам мешать. Вы тут снимайтесь, а я пойду себе. Как закончите, позовите…
– Хорошо, хорошо, - проговорил Прохор Михайлович, колдуя вокруг аппарата.
Августа вышла. Фотограф прикрыл за нею дверь, а затем задернул занавеску, висевшую над этой дверью. Занавес представлял собой плотную и монотонную по цвету ткань, свисавшую с карниза, висевшего над дверью, и до самого пола. Она не только полностью скрывала дверь, но и создавала хороший ровный фон.
– Ну-с, молодой человек, - сказал Прохор Михайлович, - сейчас будем вас снимать! Вот вам стул, берите его, ставьте перед занавеской и садитесь.
Тимка послушно взял стул, поставил его перед занавешенной дверью и торжественно уселся, будто царь на троне. Он чувствовал себя совершенно счастливым. Его сейчас будут фотографировать! При том – бесплатно! Раньше он об этом и мечтать не мог. Как же ему повезло, что он встретил в этом городке тетю Августу! Какой же замечательный, просто невероятный сегодня день! Настоящий праздник, да и только.
А вот завтра… Завтра уже наступит день другой. И ему придется отправляться дальше. Куда – он еще не думал, да и думать не хотел! Об этом лучше и не загадывать. Пусть только этот незабываемый, праздничный день подольше не кончается…
– Внимание! – громко провозгласил Прохор Михайлович. – Снимаю!..
Тимке показалось, что фотограф крикнул это чересчур громко, словно хотел, что бы его услышал не только Тимка, а и кто-то еще, находящийся в другом помещении. Но мысль эта мелькнула в его вихрастой голове лишь на долю секунды. Все его внимание было обращено на волшебный сверкающий объектив. И заботило Тимку лишь одно – как бы не мигнуть в эту решающую секунду…
И в тот же миг занавес за его спиной резко отбросило в сторону. За плечами Тимки выросла высокая, под самый дверной косяк, фигура тети Августы.
Она схватила парнишку левой рукой за голову – да так цепко, что ее длинные гибкие пальцы, обхватив Тимкин лоб, достали ему до самых глаз! Резко рванув Тимку на себя, Августа опрокинула подростка на спину вместе со стулом. Сделав пару шагов назад, вниз по ступеням, Августа протащила Тимку через порог далее по лестнице. Запрокинув мальчику голову, Августа одним резким взмахом тяжелого остро отточенного ножа, зажатого в ее правой руке, развалила подростку горло. Прохор Михайлович в эту самую секунду высунулся на лестницу, поймал трясущейся рукой дверную ручку и резко захлопнул распахнутую дверь.
Тимка, лежавший навзничь на лестнице, ступени которой были заботливо укрыты клеенкой, бился в судорогах; кровь сильными толчками изливалась из перерезанного горла и пузырилась на губах – он хотел крикнуть, но не мог: в груди булькало, изо рта вырывался лишь приглушенный хрип. Августа пристально оглядела распростертое у ее ног длинное худенькое тело, никак не успокаивавшееся и продолжавшее сотрясаться в конвульсиях. Она наклонилась и одним ударом тяжелого ножа перерубила тонкую Тимкину шею. Отрубленная голова, орошая кровью расстеленную клеенку, подпрыгивая по ступеням, скатилась вниз, где ее остановила Пелагея, ловко придавив ее к полу своею тяжкой ступней.
– Ну и куда ее теперь? – тупо и бесстрастно спросила она, подняв глаза на Августу, продолжавшую стоять на лестнице.
– Не знаешь, что ли? – небрежно бросила Августа со ступенек. – Кидай вон в кастрюлю, накрывай крышкой и - в подпол! Завтра ею заниматься будем.
Пелагея послушно прошла на кухню, взяла там большую кастрюлю и, взявши
Тимкину окровавленную голову за волосы, засунула ее туда лицом вверх. Накрыла крышкой и понесла назад.
– На стол поставь и возвращайся, надо скорее убрать все это в кухню, - крикнула вдогонку Августа, - Пошевеливайся, черт тебя подери-то! Спишь прямо на ходу…
– Сейчас, сейчас, - пробормотала Пелагея, заметавшись от печки к столу с кастрюлей в руках. Наконец поставила кастрюлю на стол и вернулась к своей товарке.
Вдвоем они подхватили за четыре угла клеенку с лежащим в ней телом, плававшем в луже крови, и потащили его на кухню. Там быстро уложили на пол, внимательно следя, чтобы кровь не пролилась из клеенки наружу. Пелагея вытащила еще клеенку и принялась сноровисто устилать ею весь пол. Августа молча наблюдала за нею, так и не выпустив из правой руки окровавленного ножа.