Чтение онлайн

Ее рассказ огорчил Хети. Значит, Исет его презирает и ставит ему в вину его женитьбу на дочери царя гиксосов, считая это предательством. Вывод Хети был неутешительным: она его не любит, не хочет даже встретиться с ним, не хочет выслушать его оправдания, а ведь он никогда бы не женился на другой, если бы знал, что она жива.

Все это он сказал Несрет, которая в ответ подарила ему тень надежды.

— Хети, я наблюдала за Исет, пока они жили у нас, и могу заверить тебя, что она не любит Мермешу по-настоящему. Это не любовь, а чувство благодарности, но уж за что — я не знаю. Благодарность связывает ее с человеком, который — и я тебе верю — помог ее выкрасть и предал вас, доверявших ему. Я не удивлюсь, если выяснится, что ее враждебность по отношению к тебе — всего лишь ширма, попытка убедить себя в том, что она не должна тебя любить и не может тебе принадлежать, потому что так легче переживать затянувшуюся разлуку. Может, я и ошибаюсь, но вряд ли. Найди мою дочь и верни ей потерянное счастье!

У управляющего портом удалось узнать, что Мермеша в сопровождении женщины и мальчика-подростка действительно сел несколько дней назад на судно, которое с большим грузом разных товаров направлялось к острову Алашия [11] . Узнав об этом, Хети отказался от дальнейших поисков и заторопился в обратный путь — в Кносс.

Пока корабль преодолевал расстояние между Стронгиле и Каптарой, Хети пребывал в смятении. Он понимал, что любит Амимону, но не менее сильными были его чувства к Исет, перед которой ему хотелось оправдаться во что бы то ни стало. Ему казалось несправедливым, что она, быть может, ненавидит его, в то время как своими поступками он не дал повода для этого.

По прибытии в порт Амнисос он торопливо направился к своему кноссийскому дому. Там его ждала Амимона.

Как только Хети переступил порог, она бросилась к нему со словами:

— Хиан, дорогой мой господин, мой любимый! Я очень по тебе скучала эти месяцы! Знакомый моего отца, который недавно вернулся с острова Кифера, сказал нам, что ты скоро будешь дома. Его лодка отчалила от берега, когда ваше с Астерионом судно входило в порт, чтобы пополнить запасы еды и воды. Знай же, Хиан, мое самое горячее желание исполнилось — у нас будет ребенок…

Она взяла его руку и приложила к своему животу:

— Я беременна больше трех месяцев. Думаю, ты не сомневаешься в том, что я не знала мужчины, кроме тебя. Я уже преподнесла в дар богине бронзовых змей, изготовленных отцом, и голубку, которую сделала я, а мать расписала. Я попросила богиню послать нам девочку… Но даже если родится мальчик, я все равно буду довольна.

Улыбаясь, она отстранилась. Хети разделял ее радость, говоря себе, что, раз у него уже есть сын, было бы замечательно иметь еще и дочку. Он снова притянул к себе жену и, целуя, спросил:

— Любимая, голубка моя, неужели ты считаешь, что боги только и думают, что о нас, смертных, и о наших желаниях? Неужели веришь, что богиня, обрадованная твоими подарками, может послать тебе девочку, что дети зарождаются в чреве матери усилиями богов? А может, они не имеют к чуду зарождения жизни отношения? В противном случае им бы пришлось работать, не зная отдыха — ведь кроме человека потомками надо обеспечить еще и животных… Мы знаем, что потомство появляется у зверей и птиц после спаривания, и это, похоже, и есть закон продолжения жизни для всего живого.

Амимона легонько оттолкнула Хети, в ее взгляде искрилось лукавство:

— Хиан, любовь моя, сдается мне, ты виделся с нашей верховной жрицей Кассипеей, и я не удивлюсь, узнав, что она открыла тебе великую тайну, в которую мы не посвящаем наших мужчин. Хотя нет, иногда мы делаем исключение для тех, кого считаем достаточно разумными и здравомыслящими, чтобы они могли понять и принять правду.

— Так и есть. Но я давно сомневался в том, что истина такова, какой ее видят люди, — простой и ребяческой. Ребяческими я называю верования, которые низводят человека до уровня ребенка, испытывающего необходимость ощущать заботу высшего существа — отца и, что еще важнее, матери, которые его оберегают, кормят и ограждают от всех страхов, а их у детей обычно множество… Ты не станешь спорить, если я скажу, что люди до сих пор еще в детском возрасте, и мужчины — больше дети, чем женщины. Поэтому они, взрослея, перекладывают на богов бремя защиты своей жизни и здоровья, которое раньше несли на своих плечах умершие или ставшие теперь немощными родители. Правда, чем больше я думаю об этом, тем более отдаюсь во власть сомнений, и повторяю про себя слова песни арфиста о том, что никто из умерших не вернулся, чтобы рассказать, что ждет нас там, за порогом земного существования. А раз так, нужно использовать любую возможность, чтобы превратить свою жизнь в праздник. В дни моей юности, узнав, что жрецы обращаются с изваяниями богов так, словно перед ними живые люди, то есть приносят им пищу и облачают в одежды, я подумал, что если бы они действительно существовали, эти боги, то им не нужны были бы ни наша забота, ни, тем более, наши подношения и молитвы. И я пришел к выводу, что вера в бога — не что иное, как воплощение человеческих потребностей, а бог, следовательно, — плод человеческого воображения, попытка объяснить существование мира и свое собственное. Объяснение действительности, не имеющее ценности, — изобретение недоразвитого ума, получающего удовольствие от собственных представлений… Речи Кассипеи стали для меня лучом света, он рассеял в моем сознании сумерки наивных верований, которыми питают наш ум с самого раннего возраста, так что, даже повзрослев, мы не приобретаем умения думать самостоятельно и подвергать сомнению все то, что вбивают нам в головы в течение стольких лет.

— Скажи, ты ведь не считаешь, что следует посвящать в эту тайну первого встречного, мужчину или женщину, всех, кто окружает тебя или когда-то окажется рядом, за исключением, разумеется, тех, кого ты сочтешь достаточно зрелыми, чтобы осознать правду?

— Этого не бойся. Даже если бы я вздумал говорить всем и вся о том, что этого множества богов, а они не одни и те же у разных народов, племен или даже у жителей разных областей одной страны, как, например, у египтян — в Мемфисе почитают Птаха, в Гелиополе — солнце Атум-Ра, а в Тебсе — Амона, так вот, если бы я заявил, что всех их на самом деле нет и мифы и предания — придуманные людьми сказки, мне никто бы не поверил. Все отвернулись бы от меня, твердя, что я сумасшедший или богохульник. Я мог бы спросить у них: «Кто же, по-вашему, создал мир?» И они бы ответили — бог. Но кто же создал бога? Ответ был бы: «Он сам себя создал, как Феникс, возрождающийся из пепла, создающий сам себя, по рассказам жрецов Гелиополя». Все это напоминает мне трюки факиров, которые живут за счет наивных дурачков.

— Вижу, Хиан, что ты достоин называться женщиной! — смеясь, заключила Амимона.

— Я польщен таким признанием, — произнес он серьезно. — Но скажи мне, Амимона, если ты не веришь в существование богинь, которым служишь, почему ты возлагаешь дары на их алтарь и даешь им обеты?

— Что ж, я могу ответить на твой вопрос. Я делаю это затем, чтобы никому не пришло в голову, что я не верю в существование богов или сомневаюсь в их могуществе. А еще потому, что это дает моему разуму своеобразное удовлетворение. Я думаю, что, когда я убеждаю себя в том, что рожу от тебя девочку, мой разум воздействует на мое сердце и мою плоть, предопределяя пол моего ребенка.

Эти слова не только обрадовали Хети, но и усилили его влечение к Амимоне. И, как следствие, стали новым поводом испытывать угрызения совести.

Эти мучения терзали его душу на протяжении всей зимы. Проходили месяцы, живот Амимоны округлялся, предвещая рождение долгожданного малыша, а Хети получал одно за одним известия о подготовке египетского похода. Отплытие было назначено на середину весны, чтобы флот мог войти в протоки Нила в период разлива. Так было решено на военном совете, который состоялся в Кноссе. В этот период большая часть земель долины затоплена, поэтому корабли смогут достичь стен Мемфиса, в котором узурпатор будет заперт, как в клетке, да и подкрепления ему ждать будет неоткуда. Они решили не подвергать своих людей ненужной опасности, высаживаясь на берега неразлившегося Нила, потому что в таком случае преимущество было бы на стороне воинов Якебхера, быстро передвигавшихся по твердой земле на колесницах. Приготовления к кампании подходили к концу, и Хети было бы сложно, а скорее, и невозможно повернуть все вспять, отказаться от детально разработанного его гостеприимными хозяевами и их союзниками плана, и заявить во всеуслышание, что он хочет остаться на острове и жить в мире и радости со своей Амимоной. Тем более что теперь, когда она зачала от него ребенка, он не был уверен, останется ли она с ним после родов. Она ведь вольна в любой момент взять себе нового мужа, как это случилось в свое время с ее родителями.

Однако настроение его и направление мыслей постоянно менялись: то он сожалел о том, что вскоре ему придется покинуть остров, на котором он счастливо жил с Амимоной, то вздыхал, вспоминая об Исет, то думал о предстоящих сражениях. Отчаяние и тоска охватывали его, когда он думал о том, что ради восстановления справедливости ему придется покинуть женщину, которая поймала в свои сети его сердце, как ловят певчих птиц. В такие моменты он готов был все бросить ради того, чтобы в прекрасных долинах этого острова счастливо доживать свои дни рядом с Амимоной и их дочерью. Конечно, у них родится именно девочка, ведь он так этого хочет, да и Амимона твердо в этом уверена…