Шрифт:
СЛАВОМИР МРОЖЕК
Месть
Она не сразу заметила, что он становится меньше. Дело зашло уже достаточно далеко, когда однажды за завтраком она его спросила: "Что с тобой?"
Он пожал плечами, однако, тут же осознав, что этот его жест ничего хорошего ему не сулит, сделал вид, что у него чешется спина, еще несколько раз подвигал плечами, а потом почесал спину под правой лопаткой. Он знал, что совесть у него нечиста, но ее вопрос носил достаточно общий характер и мог относиться к чему угодно, то есть конкретно ни к чему.
Итак, на сей раз пронесло. Она не настаивала, или, возможно, его спас лишь внезапный и загадочный поворот в ходе ее размышлений, один из тех, что случались у нее довольно часто. Она стала говорить о какой-то своей дальней знакомой, о том, как та не сдержала свое обещание, будто бы данное ею в связи с каким-то делом, что плохо - по ее мнению - характеризовало ту знакомую, ему, впрочем, неизвестную. Посредством нескольких вопросов и замечаний, вставленных в тех местах ее монолога, которые казались ему наиболее важными, он умело поддержал и развил это направление ее критики. Опыт у него был. Так что завтрак завершился под аккомпанемент одной темы и без дальнейших инцидентов.
Но все же наступит момент, когда она заметит что-то более явственное и ему не удастся уклониться от ответов на непростые вопросы. Ведь процесс развивался, и чем дальше он развивался, тем очевиднее должны были становиться результаты. В том, что она заметит, он не сомневался с самого начала. Впрочем, он был исполнен решимости, знал, что роковой час наступит, и оттягивал его лишь потому, что хотел как можно позднее получить то, что и так предстояло ему получить полной мерой.
К тому же если возникнут вопросы, на которые не найдется ответа, и пожелания, которые невозможно будет удовлетворить, то пусть объект этих вопросов и пожеланий созреет, пусть станет явным.
И еще: то, что она еще не знала, когда он уже...
– доставляло ему тайную радость.
Его чуть было не выдали брюки. Точнее: штанины. Он этого не учел, когда после солнечных дней - он ходил тогда в шортах, как обычно на отдыхе, - наступила холодная и пасмурная погода и он, не задумываясь, надел длинные брюки. Как оказалось - слишком длинные, хотя еще недавно они ему были впору.
По обыкновению, они вышли на прогулку. Она вдруг остановилась, он, естественно, тоже. Она сказала: "Иди дальше, пройди еще несколько шагов".
– Но почему?
– запротестовал он, стараясь, чтобы его протест прозвучал как проявление его нежелания совершать самостоятельные шаги, пусть даже речь шла всего о нескольких шагах в буквальном смысле слова. Иными словами - как манифест его привязанности к ней, заботы о том, чтобы она не почувствовала себя оставленной и одинокой, даже на мгновение и даже по ее собственному желанию.
– Иди впереди меня, я хочу кое-что посмотреть.
Он уже знал, на что она хочет посмотреть, и его сердце забилось сильнее. Он сделал шаг, другой.
– Стой.
Он остановился.
– Повернись ко мне.
Он повернулся.
– Что происходит с твоими брюками?
Он изобразил удивление, опустил глаза. Увидел, что на штанинах образуется складка и они доходят почти до мысов ботинок.
– Что?
– Как что? Они длинны.
– Длинны?
– Конечно же, длинны. По меньшей мере на шесть сантиметров. На шесть с половиной. Что ты с ними сделал?
– Я?
– Ведь они были абсолютно нормальные, в самый раз.
– Я... ничего не делал.
– Их нужно укоротить.
– Да-да, обязательно.
Брюки укоротили в тот же вечер. После ужина. "Как же я этого не предусмотрел", - упрекал он себя, делая вид, что читает газету. Через широко открытую дверь спальни он видел ее, склонившуюся над брюками с иглой и нитками. Ему подумалось, что сам он никак не сумел бы укоротить брюки и что разоблачение, раньше или позже, было все равно неизбежно. И даже необходимо, как часть мести.
Несколько дней разговор ни о чем не заходил. Ни о чем, связанном с... Вновь наступили солнечные дни, и он мог, не вызывая подозрений, не носить длинные брюки, по-прежнему слишком длинные, все более длинные - он это знал, чувствовал это, даже не надевая их, хоть они и были укорочены. После ужина, сидя в глубоком кресле, она сказала:
– Будь добр, дай мне "Преступление в замке Хеджмур".
– А где это?
– На полке.
Он подошел к книжным полкам и наклонился.
– Не там. Выше.
Теперь он искал на полке, расположенной на уровне его глаз. Тянул время.
– Еще выше. На самой верхней полке.
Он знал, что прежде он мог доставать до верхней полки без труда. Прежде. И знал, что ей это тоже известно.
Придется встать на цыпочки. Да и то... еще неизвестно, дотянется ли. Должно быть, нет... Скорее всего нет... Наверняка нет. Он все еще не протягивал руку. Она внимательно наблюдала за ним из глубин кресла.
Вдруг он вспомнил, что в углу, между шкафом и окном, должен стоять невысокий табурет. Он повернулся, прошел в угол... Есть!
Он поставил табурет перед полками, встал на него и без труда снял с верхней полки "Преступление в замке Хеджмур", сошел с табурета, подал ей книгу.
В тот вечер - больше ничего. И на следующее утро - тоже. Но вот после завтрака, когда он с закрытыми глазами загорал на балконе...
– Встань.
Голос звучал за его спиной. Он обернулся. Она стояла в открытой балконной двери в купальном костюме. Обычно он смотрел на ее бюст сверху. Теперь, возможно, потому, что он полулежал на низком топчане, а она стояла над ним, ему пришло в голову, что он мог бы стать атлантом, подпирать приподнятыми плечами эти два тяжелых полушария, напрягать мышцы... А ведь прежде они вовсе не казались ему ни большими, ни тяжелыми. И ни слишком высокими.
Он встал. В ее левой руке была деревянная линейка, в правой карандаш. Она поставила его в дверях, прислонив к косяку.
Он не противился. Даже не изображал удивления, что было равносильно признанию своей вины. Почти. Не произнес ни слова. Смотрел вдаль, но знал, что теперь для него наступит покой. Это продлится так долго, пока будет проводиться экспертиза, сбор улик, которые, конечно же, неизбежно подтвердят его вину, но только через несколько дней. Между теоретическим подозрением и фактическим обвинением - полоса тишины.