Метаметафора
Шрифт:
Время может растягиваться, пространство — сужаться и расширяться, словом, в космосе есть все процессы, характерные для магического пространства. Малая частица вмешает большую, время превращается в нуль на пороге светового барьера.
Отвлечемся сейчас от гипотетического и вспомним о несомненном. Несомненно, что в мировой культуре есть единый символический язык — Метакод. Само существование его не только многое проясняет в загадках древних цивилизаций, но и открывает новые возможности в современном осмыслении единства Человека и Космоса.
«Метакод — это система символов, отражающая единство Человека и Космоса».
Его можно назвать генетическим кодом жизни, а также единым кодом живой и неорганической материи. Метакод — это единый код бытия, пронизывающий всю Метавселенную.
Наши представления о местоположении человека во вселенной требуют пересмотра. Ранее они строились на очевидности опыта. Постепенно отпали два заблуждения: плоская земля и после переворота, совершенного Коперником, — птоломеевская вселенная.
Эйнштейн разрушил ложные представления об абсолютном пространстве и времени, а Циолковский подверг пересмотру абсолютизацию верха и низа, дав описание невесомости. Обыденные представления о пространстве включают два абсолютных направления: верх — низ и внутренне — внешнее. Если отбросить эту абсолютизацию и рассматривать ее как частный случай земных условий, мы получим модель, приближенную к некоторым реальностям космического пространства. Это связано с разрушением психологических стереотипов.
В качестве переходной модели существовала инверсия верха и низа (небо — земля, земля — небо) — скрижаль Гермеса Трисмегиста в Египте.
Следующая стадия — выхода к реальной невесомости в космос. Понятия "верх" и "низ" становится чисто условными, то есть это уже не объективные свойства пространства, а субъективно и произвольно выбранные, как правое и левое в земных условиях.
Более сложное понятие о внутреннем-внешнем не подвергалось пересмотру, потому что в условиях земли это менее доступно, чем невесомость.
Опыт рокировки внутреннего и внешнего пространства, вероятно, хранится в подсознании как воспоминание о рождении.
Переходная модель в условиях земли означала бы для человека картину мира, где внутреннее вверху и снаружи, а вселенная и небо внизу и внутри (опыт Андрея Белого).
Если рокировка верха и низа — физическая реальность невесомости, то рокировка внутреннего и внешнего вполне реальна для объектов, летящих с релятивистскими скоростями в области черных дыр.
Выворачивание пространства в этих областях сопровождается целым рядом необычных явлений. "Раздвоение" наблюдателя на внутреннего и внешнего; соответственно время полета для внешнего длится вечно, а для внутреннего наблюдателя время меняет направление, устремляясь из будущего в прошлое.
Обычно считают, что космический человек должен даже внешне отличаться от обитателей земли. Это величайшее заблуждение.
Я полагаю, что на земле жило немало людей достигших этой высшей ступени лестницы Иакова. Велимир Хлебников, Андрей Белый, Павел Флоренский... Даже в одном двадцатом столетии на земле жили люди, наделенные космическим зрением. Их свидетельства о космической жизни духа вряд ли можно считать литературой в обычном смысле этого слова. Каждая метафора каждый образ — некий знак, космический иероглиф похожий на очертания созвездий. Метаметафора — полное обретение Космоса.
* * * * * * * * * *
Игра звезд
Поэзия — это и. есть прямой разговор Души с Небом. Я понимаю, что иного человека может привести в смятение мысль о том, что тексты Библии и Шекспира уже закодированы в небе, а пророки и поэты здесь переводчики и истолкователи.
«Поэт — сын гармонии, создающий космос из хаоса», — писал А. Блок.
Но все эти свидетельства мы презрели, приняли их как некую красивость, риторику. А ведь для Блока, Бе¬лого, Хлебникова это была не метафора, а чистейшая реальность, правда об их общении с космосом. Чтобы отличить эту правду от поэтических «украшений», и пона¬добился мне достаточно многозначный и емкий термин, ког¬да к слову метафора прибавляется приставка «мета». Мета¬метафора в отличие от метафоры есть подлинное свидетельство о вселенной. От такого подлинного свидетельства родились «Божественная комедия» Данте и многие книги древ¬ности.
«И увидел я новое небо и новую землю» — эти слова Апокалипсиса стали реальностью. Мы увидели новое, не¬видимое ранее небо черных дыр, пульсаров, квазаров, радиообъектов. Земля разверзлась до микромира, до сингу¬лярности, и только человеческое сердце остается зачерстве¬лым, окаменевшим, как сто, двести тысяч лет назад. Пока наше сердце поражено «окамененным нечувствием», мы не увидим неба, открытого взору поэта. Литература — это новое, словесное небо. Ныне выявляются незримые ранее звездные водяные знаки во многих знакомых текстах.
Вот звездный портрет отца Гамлета: «Кудри Аполлона, чело самого Юпитера, взор Марса, созданный, чтобы угро¬жать и приказывать. Осанка, подобная вестнику Меркурию, только что опустившемуся на вершину горы, целующей небо».
Перед нами портрет, сотканный из солнца (Аполлон) и трех планет.
Роман Гёте «Годы странствий Вильгельма Мейстера» открывает, как от ступени к ступени Мейстер все более ста¬новится космическим человеком. Вот его первая встреча с небом.
«...Астроном повел гостя на обсерваторию по витой лест¬нице... Вильгельм очутился один на открытой площадке высокой круглой башни. Над ним простиралось, блестя и сверкая всеми своими звездами, ясное ночное небо; ему показалось, что он впервые видит себя окруженным небес¬ным сводом во всем его великолепии...
Пораженный и изумленный этим зрелищем, он на мгно¬вение закрыл глаза. Безмерное уже перестает быть воз¬вышенным, оно превосходит нашу способность и грозит нам полным уничтожением. «Что я — перед вселенной? — мыс¬ленно сказал он себе,— как могу я стоять перед нею и среди нее?» Однако после краткого размышления он доба¬вил: «Как может человек противостоять бесконечности, если не тем, что, собрав в глубине своей души все свои духовные силы, влекомые в разные стороны, спросить их: