Чтение онлайн

— Что ж это ты, Чернушка! Среди бела дня! — упрекнул его Дубодел.

Чернушка безразлично пожаловался:

— Простудился гдей-то. — Будто подкрепляя слова свои, сипло закашлял. — Греюсь вот.

Башлыков следил за ним. Обыкновенный крестьянин, которого он впервые видел, выделялся среди других — это был ее отец. Как и жена его, он самый близкий той глинищанской знакомой незнакомке человек. Она, та непонятная женщина, была частичкой этих людей, в них как бы скрывалась отгадка той тайны, что не давала ему покоя.

Всматриваясь в дядьку, невольно отметил: та, глинищанская, мало похожа на отца. Только в чертах лица что-то близкое, общее и во взгляде, внимательном, умном, но нет в нем той живинки, лукавости, что поблескивали в глазах Ганны. С матерью еще меньше сходства. Кажется, совсем нет… Рядом с этим промелькнуло невольно: напротив, сколько скрытности и неприязни в лице матери! Как будто заранее предупреждает: ничего хорошего и не ждите!

Тревога та, почти страх, что на мгновение было охватила его, уже ушла. Сердце билось размеренно. И все же спокойствия полного не было. Остроту ощущениям придавала сама хата, привычный ей мир. Поэтому с необычайным интересом вбирал все, что увидел здесь: побеленная синеватая старая печь, утварь для печи и веник в углу у дверей, кожух, брошенный на кровать, покрытую домотканым одеялом. Горшки с цветами на обоих окнах, что выходят на улицу. Старый, почерневший стол без скатерти, с неубранными мисками и ложками. Образа в углу, кажется, неприветливо всматриваются в непрошеных гостей… Небогатая, даже бедная крестьянская изба. Каждая вещь в ней словно говорит о плохом достатке, о ветхой давности, о затхлом житье.

В сознании Башлыкова теснилось противоречивое: как-то трудно поверить в то, что видел своими глазами — здесь, в этой бедности, в этой затхлости, в этой никчемности могла она родиться, жить! То, какой он ее видел и помнил, так не вязалось с этим, не соединялось в один мир. Он не мог представить ее среди всего этого. Не мог даже согласиться, что такое могло быть.

Этот факт имел и другую сторону. То, что она не где-нибудь, а именно тут жила, отсюда вышла, означало, что у нее достойное, близкое ему происхождение. Известно, не пролетарское, не рабочее, однако трудовое, бедняцкое. А из этого следует, что она в одних с ним рядах. Он, Башлыков, разумеется, не думал, что она помещичья дочь, но могло же случиться, что есть какая-то заковыка, которая бы испортила все сразу. Бывает же такое, и чуть ли не на каждом шагу… Не признаваясь себе, опасался этого, тем более что глинищанская горда была, неприступна. К счастью, опасение его отпало…

Волновало Башлыкова в этот момент и еще одно, глубоко тайное. Конечно, он старался не выставлять напоказ свое душевное состояние, как недостойное его положения — зрелый человек, ответственный работник и вдруг смешное мальчишеское чувство, — но он увидел сам, убедился: вышедшая из беспросветной бедности, темноты, она, ставшая неожиданно близкой, вызывала в нем восхищение. И в то же время земная она, похожая на других, обыкновенная.

Вдруг увидел фотографию на стене в самодельной дубовой рамке. На ней были двое, мужчина и женщина, молодые, рядом. Пронзила догадка — она с кем-то, чуть не вскочил, не шагнул ближе. Сдержался, пригляделся. На снимке бравый, в круглой николаевской фуражке, в погонах солдат и тоненькая, в белой кофточке и длинной юбке женщина. Давняя, пожелтевшая от времени фотография и николаевская, набок надетая молодцеватая фуражка свидетельствовали, что снимку много лет. Но тоненькая молодая женщина показалась удивительно похожей на Ганну. Кто это?

Думая об этом, возбужденный еще увиденным и почувствованным, Башлыков наблюдал и за тем, как Глушак церемонно, по-крестьянски подступался к хозяевам, объяснял, зачем зашли.

Дубодел, который нетерпеливо и уверенно похаживал по хате, не выдержал глушаковской церемонности, перебил его, объявил сразу:

— Одним словом, явились выяснить, чего в колхоз не идете.

Это был не столько вопрос, сколько требование ответить открыто и четко. Было и обвинение: почему канитель развели в таком простом деле?

Старик, похоже, вообще чувствовал себя неловко оттого, что застали на печи, сутулился, отводил глаза. После Дубоделовых слов он, казалось, еще больше сжался, понурил взгляд. С минуту было тягостное привычное молчание. Потом старик вдруг ожил, странно улыбнулся, как бы в сговоре с гостями, как бы посмеиваясь вместе с ними. Хитро кивнул в сторону печи на жену.

— Да я хоть сегодня готов, — промолвил. — Хоть сейчас. Если она скажет, что согласна. Уговорите ее!..

Во взгляде его, в манере говорить было что-то Башлыкову знакомое — так смотрела, говорила та, глинищанская, его дочь.

Старуха у печи, красная, злобная и до этого, глянула на мужа так свирепо, что Башлыкову стало не по себе. Рассвирепевшая, схватила чапельник так решительно — не остановится ни перед чем. Чернушка сразу проворно вскочил. Серьезно, угрожающе упрекнул:

— Ну, сдурела! Гостей постыдись!

Судя по тому, как она глянула и на Башлыкова, только благодаря старику чапельник оказался на полу. Но старуха дала волю гневу своему в словах:

— Он хоть сегодня готов! Уговорите ее! Хозяин, нечего сказать! Сам готов раздать все! «Хоть сейчас отдам все!» Насмешки еще строит!

Чернушка, наверно, чтобы не рисковать больше перед гостями, только сказал сокрушенно:

— Чего там раздавать!..

Разгневанная старуха не смотрела на старика. Тощие груди ходили беспокойно. Дубодел остановился посреди хаты, следил за всем, как бы забавляясь, на что уж оптимист, а заметил тяжко, безрадостно:

— С твоей женкой, Чернушка, сам черт не сговорится! — И добавил, будто в шутку — Дождется она, что припаяем как следует!

Женщина или не поняла шутки, или знала, что значит шутка Дубодела, люто взглянула на него, врезала:

— Как следует! Ето нам как следует?! Чтоб у тебя язык распух за такие твои слова!

Она в запальчивости проворно присоединила к этому еще несколько таких же «ласковых» и откровенных пожеланий.

Было видно, старуха не знала, что такое деликатность. Упрямая, наглая, она не остановится ни перед чем. Дубодел то ли потому, что хорошо знал ее, то ли потому, что считал ниже своего достоинства поступаться перед женщиной, захохотал, будто одобряя ее прыть. Дал понять, что не обижается.

Все же наступила некоторая неловкость. Неловкость, которая угнетала Башлыкова, и, может, даже больше, чем других. Старуха, мать той новой его знакомой, совершенно не вязалась со всем, что осталось в душе от встречи в Глинищах. Она так грубо топтала то доброе, что он воспринял это как оскорбление его искреннему чувству. То, что перед ним был не кто-то чужой, а самый близкий человек загадочной глинищанки, переиначивало все, путало.

Глушак, видимо, считал себя больше других виновным за недобрый смысл этого разговора, как-никак такое случилось в его деревне. В деревне, за которую он фактически отвечал перед районом как единственный партиец и председатель колхоза. Потому естественным было, что он сразу решил исправить положение. Глушак посчитал мягкость самым надежным средством уладить спор.