Чтение онлайн

— Когда я впервые увидела Мигеля. Это было на басконской ярмарке. У местных крестьян есть такой вид спорта. Они называют его la force Basque. Herri Korolak.Это испытание силы для деревенских. — Челка Эми взлетела вверх от порыва ветра, ворвавшегося в открытое окно машины. — Он швырял валуны, и рубил бревна, и тянул канат… знаешь, он был чем-то вроде настоящей древней легенды. Вообще-то Волк уже был легендой, все говорили о нем, о гиганте из Этчалара, сыне знаменитого Хосе Гаровильо, о парне, обладавшем нечеловеческой силой. О jentilakиз лесов Ирауту. У него была обнажена грудь, когда я его увидела, а мне было двадцать три, и все это было чисто физическим влечением. Мне жаль. Прости. Мне так жаль, черт побери…

Дэвид пытался понять, за что она извиняется; он гадал, перед кем она чувствует себя виноватой. Он слушал, а Эми все говорила и говорила, и ее слова время от времени сливались с гулом мотора, а саму ее заливал солнечный свет…

— Потом я поняла, что он очень умен, но… знаешь, просто настоящий жестокий и расчетливый убийца. Но его сила… то, что он был так известен, этот jentilak, все это… дразнило, как бы заслоняло собой чистую звериную суть. И поначалу секс с ним был хорош. Это правда, и мне очень жаль… Он обычно связывал меня. Я его кусала. Однажды он ранил меня, порезал кожу головы ножом. Это была сексуальная игра, с ножом. И меня это возбуждало…

Эми смотрела прямо перед собой, ее взгляд сосредоточился на холмах у горизонта.

— А потом мне стало это надоедать. И очень быстро. Потому что секс всегда был заражен насилием. И Мигель действительно был не в порядке — и умственно, и эмоционально, и вообще. Патологически не в порядке. И при том, что у нас случался по-настоящему страстный секс, он всегда после этого засыпал, невероятно крепко засыпал, это было похоже на кому. Что все это значит? Я не знаю.

Теперь Эми смотрела на Дэвида.

— Вот такие дела. Так что я видела только один способ… только одну возможность сбежать. Он ведь действительно собирался тебя убить. А может быть, и меня тоже. Поэтому я позволила ему трахнуть себя; я знала, что это может нас спасти. Прости. Ты можешь остановить машину, если хочешь, и оставить меня здесь. Я могу доехать на попутке.

Видно было, что она с трудом сдерживает слезы. Гнев Дэвида угас, его сменило какое-то извращенное сочувствие, он как будто сам ощутил все те ужасы, через которые пришлось пройти Эми. Значит, она это сделала только для того, чтобы спасти их обоих; это действительно было изнасилование. Нечто вроде изнасилования. Может быть, не совсем изнасилование. Но она спасла ему жизнь.

— Нам незачем больше об этом говорить, — сказал он. — И тебе ни к чему как-то еще все это объяснять.

И он действительно так думал. Но Эми покачала головой; ее губы дрожали, когда она из окна машины окидывала взглядом волнистые гасконские долины, зеленые и пышные.

— Мне нужно об этом поговорить. Как только он вошел в ту пещеру, я поняла, что он намерен сделать… нечто в этом роде. У него была та самая голодная улыбка. Ему нравилось заниматься сексом где-нибудь на открытом месте, рискуя тем, что его застанут врасплох, что его увидят. Мы уже занимались этим в пещере ведьм. Потому я и поняла, куда именно мы попали. Он всегда был сексуально ненасытен, как будто умирал от голода.

— Мне очень жаль, Эми.

— Не стоит сожалеть. Это не былоизнасилованием. Это было просто отвратительно. Когда-то я была влюблена, и я не могу себя простить за это. Но он собирался тебя убить. Возможно, перед этим ему хотелось тебя помучить… И так далее.

— Так он… — Дэвид не знал, как сформулировать свой вопрос. — Он болен? Я хочу сказать, он, несомненно, настоящий ублюдок, но что-то чувствуется во всем этом… еще что-то.

— Кто знает?.. Возможно, он психопат. У него иногда бывает лицевой тик, так что я уже думала об этом. И этот его сон, и безжалостное половое влечение… Ему обычно хотелось секса по пять-шесть раз за день. Где угодно. И при этом постоянно… — Эми поморщилась и продолжила: — Ну, я уже говорила. Связывать. Кусать. Резать. И еще похуже. Ты понимаешь.

— Ну да…

Дэвид протянул к ней руку; не сводя глаз с извилистой дороги между холмами, он коснулся ее пальцев. И потом несколько километров просто молчал.

А потом у него возник вопрос, который напрашивался сам собой. Тот же самый вопрос, что и прежде.

— А теперь мы можем обратиться в полицию?

— Нет.

— Я так и знал, что ты это скажешь.

Эми вежливо улыбнулась.

— Конечно, знал. Но это действительно так. Никакой полиции. Это главное, чему меня научил Хосе. Когда дело касается басков, полиции нельзя доверять нигде, ни по какую сторону границы. — Она еще раз вежливо, напряженно улыбнулась Дэвиду. — Ты знаешь, что в Стране Басков постоянно находятся пять разных полицейских подразделений? И все они опасны. Среди них есть убийцы из Испании. Кое-кого внедрила в полицейские ряды ЭТА. Так что мы можем просто снова оказаться в большой опасности.

— Да, но мы во Франции.

— Никакой разницы. Давай просто… куда-нибудь сбежим, скроемся. Подумай об этом.

Дэвид на некоторое время умолк. Возможно, Эми была права; вообще-то он подозревал, что она ошибается, но после нескольких последних часов ему уже не хотелось расспрашивать девушку или как-то давить на нее, требуя, чтобы она делала то, что он считал нужным. Они теперь просто ехали, и их согревало теплое солнце, и они ехали, ехали…

Потом Дэвид и Эми поменялись местами. Мартинес был твердо убежден в том, что им следует направиться дальше на север и восток, в глубь Гаскони, подальше от Испании. К следующим городам, помеченным на карте. Савин. Кампань. Лю-Сен-Саво.

Он знал, куда они едут, потому что теперь куда более решительно, чем раньше, был настроен на то, чтобы узнать всю правду о церквях, помеченных на карте его деда. Дикость и ужасы последних дней лишь утвердили его уверенность в этой цели. И к собственному удивлению, Дэвид осознал, что его волнует скорость развития событий, гонка, поиск логического, разумного объяснения всему. Наконец-то в его жизни появилась трудная цель, его существование перестало быть вялым, он обрел направление — после доброго десятилетия медленного распада личности и апатии; это было похоже на то, как если бы он успел запрыгнуть в самый последний поезд после того, как бессмысленно валялся на каком-нибудь пляже.