Чтение онлайн

крыльце детские сандалии. И еще: рядом с женщиной в кресле-­-яйце сидит

маленький пушистый белый медведь. На одном из кадров, если

присмотреться, можно даже разглядеть серебряные ягоды-­-глаза на

удивленной мордочке. Медведь не движется, это не экопет, а просто мягкая

игрушка. Тем удивительней, что девушка подвинулась ради него, чтобы

медведь мог тоже сидеть в кресле, что она, как живого, прикрыла его рукой,

беря под свою уютную защиту.

Играет тихо какая-­-то музыка: струны и колокольчики. Ветер

причесывает траву невидимыми пальцами, подкачивает коконы кресел.

Это самое начало «И глухие услышат», старинного кино про

европейскую гражданскую войну девяносто седьмого года. Вот-­-вот дом,

сложенный из кубиков, разорят, девушку изнасилуют и приколотят

пятидюймовыми гвоздями к веранде, а потом спалят все дотла. Мужчина,

опоздавший вернуться домой на день, за этот один день лишится всей своей

жизни, будет вытолкнут в войну – и станет убивать людей, пока не доберется

до тех, кто сломал, уничтожил его мир.

До финальных титров «Глухих» я дотерпел всего единожды, зато

первые минуты пересматривал бесконечное число раз. Для меня это ритуал:

каждое посещение кинозала непременно начинается с «Глухих», а уж потом я

выбираю что-­-нибудь для развлечения.

Я всегда останавливаю время для этой счастливой пары за две секунды

до того, как в конце аллеи появляются чужаки, и за пять до того, как начинает

зудеть тревожная мелодия, анонсируя грядущую расправу. Не потому что

пытаюсь этим спасти девушку в белом платье или ее дом – мне ведь уже

двенадцать, и я давно все знаю про устройство жизни. Нет. Просто потому что

дальше мне неинтересно: когда вместо струн зазвучит назойливый нервный

бит, «Глухие» превратятся в обычное праведное крошилово, в один из ста

тысяч боевиков, которые составляют плейлист нашего кинозала.

Я разглядываю завалившийся на бок маленький велосипед, убеждаюсь

в который раз, что обувь на веранде может быть только детской; пытаюсь

понять, откуда у женщины в белом такой пиетет перед игрушечным медведем

– может быть, потому что он – полномочный посол в этом кресле кого-­-то

другого, живого, любимого? И понимаю, что из кино вырезали что-­-то важное.

Конечно, я догадываюсь, что.

Почти все видео в плейлисте, кроме пары древних анимационных

фильмов – о героях и о борьбе, о войнах и о революциях. Вожатые говорят, это

педагогично: из нас ведь воспитывают воинов. Но часто бывает – смотришь

фильм, и вдруг теряешь сюжетную нить, путаешься в истории. Как будто с

людьми в кино случилось что-­-то, о чем зрителям забыли сказать. Я не

единственный, кто замечает, что из фильмов пропали сцены, но глядеть

продолжают все. В конце концов, ведь самое-­-то главное – драки и погони,

приключения, то, ради чего все и ходят в кинозал – не тронули!

Почти все.

По сотне дисплеев меня вокруг мчатся куда-­-то мигающие полицейские

машины, закованные в броню кони, подбитые пропеллерные самолеты,

моторные лодки, космические челноки, трубящие боевые слоны, люди в

смокингах и в окровавленной военной форме, парусные корабли, реактивные

глайдеры… Вся история человечества проносится в дыму и хаосе из ниоткуда

в никуда.

А на моем экране – стоп-­-кадр. Дом из кубиков, кресла-­-коконы,

сигаретный дымок, легкое платье, белый медведь с серебряными глазами.

У Девятьсот Шестого – брошенный в траву велосипед, детские

сандалии на коричневой веранде, огромные окна.

Горизонт у нас общий: изгибы изумрудных тосканских холмов под

небесной лазурью, кипарисовые веретена, рассыпающиеся часовенки из

желтого камня. Бежевый дом с дощатой верандой находится под Флоренцией

четыреста лет назад.

Мы не обсуждаем, почему раз в десять дней мы садимся с ним рядом, и

перед тем, как приняться за прилежный просмотр кино о войнах и

революциях, включаем «Глухих» и вместе прокручиваем первые минуты – до

того момента, как стихают струны и колокольчики. Это наш заговор. Нас

связывает обет молчания. Я хотел заговорить с ним, но не так. Не об этом!

– Заткнись, я тебе сказал! – я пихаю Девятьсот Шестого в грудь. – У всех

преступники, а у тебя нет?!

– А мне до вас всех дела нет! Моя мать – честный человек!

– Конечно! – горячо поддерживает Двести Двадцатый. – Так ей и скажи!

– И скажу!

– Да пошли вы все!

Я вскакиваю со своего места и ухожу, злой на этого несчастного идиота.

Раз он такой храбрый, пускай выворачивает душу на изнанку перед рыжим

стукачом, мне плевать. Что мог, я сделал – и дальше подставляться из-­-за его

упертости не намерен!

А что еще я могу сделать?

Ничего!

– Сам виноват! – кричу я Девятьсот Шестому, когда вожатые

уволакивают его, сопротивляющегося, раскрасневшегося, в склеп. –

Дебил!

Остальные смотрят молча.

Каждый день я ищу его глазами в столовой, на построении.

Задерживаюсь, проходя мимо комнат для собеседования. Вслушиваюсь по

ночам – вдруг в коридоре шаги, вдруг его выпустили? Мне не спится.